Милашин опустил голову. Помолчал. А потом сказал тихо:

— Я уже говорил с Винокуровым. Сегодня… на старых складах.

Аня вздрогнула. Он продолжил:

— Я нанял людей. Хотел проучить его. Глупость… страшная глупость. Он пришел с револьвером и со свидетелем. С господином Достоевским. И поставил мне условия: принести вам письменные извинения, не видеться с вами, чтобы не докучать, и покинуть Петербург. В этом случае он отзовет заявление из суда. Я дал слово, — Иван поднял на нее измученный взгляд. — А теперь вы пришли. И я не знаю, что мне делать. Потому что ваш приход — это… это опять не по уговору. Я нарушаю данное слово. Само собой нарушаю, одним вашим присутствием.

Аня замерла. Сначала — холод, потом — жар. Роман все уладил. Роман вынудил Милашина уехать, договорился, закрыл дело. Ее не звали, ее не просили о помощи — все решили без нее. И теперь, когда она явилась сюда, чтобы «спасать» ситуацию, она снова все только запутала. Снова.

Она поднялась.

— Простите, что пришла, Иван Сергеевич. Я не знала. Я думала… — она не договорила. Слова показались ей пустыми и ненужными.

Милашин тоже встал.

— Я напишу вам письмо, — сказал он. — Как обещал. И уеду.

Аня кивнула и вышла.

На улице стали сгущаться сумерки. Она шла по вечернему Петербургу, не чувствуя холода, и внутри нее зрело решение — твердое, горькое и окончательное. Хватит. Она больше не станет обузой. Не станет тенью, которая портит все, к чему прикасается.

Если ей суждено умереть через год — так тому и быть. Она проживет этот год так, как мечтала в детстве. Еще в Царицыне, Аня начала учиться вышивке благородными металлами. Ей нравилось работать с тонкой проволокой, с мелкими камнями, нравилось видеть, как из спутанных нитей рождается узор. Но вышивка была лишь началом. Она всегда хотела большего — не просто украшать ткань, а создавать украшения. Серьги, подвески, браслеты — вещи, которые живут отдельно, которые носят на теле, которые переживают своих создателей.

Она найдет мастера. В Петербурге есть ювелирные мастерские, есть золотых дел умельцы. Она попросится в ученицы — пусть даже придется умолять, платить, доказывать. А от сестры и Романа она съедет. Снимет комнату. Будет жить одна. Настя и Роман начнут свою семью — без нее. Так будет правильно.

Она вытерла мокрые от слез щеки и пошла быстрее. До дома было еще далеко.

Мы с Достоевским разошлись на углу Малой Невки: он направился в сторону своего дома, предложив заглянуть к нему на неделе, а я двинулся к себе. Солнце уже клонилось к закату, и город терял дневную резкость. Мороз к вечеру усилился, снег под ногами звонко скрипел. Я шел и прокручивал в уме разговор с Милашиным. Вроде бы все вышло как надо: у него не осталось иного выбора, слово дано при свидетеле, делу о клевете скоро конец. Но внутри не было облегчения. Скорее — осадок. Что-то в этом деле так и осталось невыговоренным. Может, его слова об Анне. Может, мои собственные — о том, что я не стоял между ними. А ведь и правда не стоял. Но так ли это было важно теперь?

Я вошел в подъезд доходного дома. Поднялся по лестнице, отпер дверь. В квартире было тихо. Слишком тихо. Обычно в этот час Аня возилась на кухне или читала у камина, Настя могла напевать что-то, раскладывая вышивку. Сейчас — ничего. Я снял пальто, повесил на вешалку и прошел в гостиную. Там, на диване, сидела Настя. Одна. Она поджала ноги, обхватила колени руками и смотрела куда-то в угол, будто пыталась разглядеть там ответ на вопрос, который еще не прозвучал.

— Настя? — позвал я.

Она подняла глаза. В них стояла растерянность — та, что бывает у человека, который еще не успел испугаться, но уже почувствовал: случилось что-то нехорошее.

— Роман? — она вскочила и шагнула ко мне. — Ты вернулся. С тобой все в порядке? Где ты был?

— Потом расскажу, — я взял ее за руки. — Где Анна?

Настя замялась.

— Она ушла, — сказала она тихо. — Я была у себя, переодевалась. Слышала, как хлопнула входная дверь, но подумала — может, ты вернулся. А когда вышла — ее уже не было. Я ждала, думала, она скоро придет… но ее нет до сих пор.

— Ушла? — переспросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Как ушла? Ничего не сказала? Не оставила записку?

— Нет.

Я быстро обошел квартиру — кухню, их спальню, свою комнату. В спальне — аккуратно заправленная кровать, на туалетном столике Анины гребни и флакон с духами. Все на месте. Никаких следов сборов, никаких указаний, куда она могла направиться. Я вышел в коридор и спустился к домовнику — пожилому отставному солдату, который сидел в каморке под лестницей и пил чай из блюдца.

— Тимофей, — окликнул я. — Барышня Скородубова, та, что постарше, ты не видел, куда она пошла?

Домовник отставил блюдце, поднялся.

— Видел, Роман Сергеевич. Вышла с полчаса назад. Одна. Оделась и вышла. Я спросил: «Не надобно ли извозчика кликнуть?» А она только головой покачала и пошла пешком, в сторону Вознесенского.

— Ей никто не приносил записку? Может, мальчишка забегал, или кто-то приходил?

— Никак нет. Никто не приходил, ничего не передавали.

Я поднялся обратно. Настя стояла у окна, заламывая пальцы. Она услышала мои шаги и обернулась.

— Ну что?

— Никто не приходил. Вышла сама, пошла в сторону Вознесенского.

— Но зачем? — Настя смотрела на меня почти умоляюще. — Куда она могла пойти? Роман, ты думаешь, это… из-за того, что случилось в бане? Из-за записки?

— Не знаю, — сказал я честно.

Я сел в кресло и попытался собраться с мыслями. Первое, что пришло в голову — Милашин. Он ведь ушел раньше меня. Что, если он, вместо того чтобы идти домой, отправился искать встречи с Аней? Но откуда он мог знать, что она будет одна? Нет, не сходилось. К тому же он был раздавлен и вряд ли способен на новые интриги. Скорее уж — Аня сама решила что-то сделать. Но что? Пойти к Милашину? Зачем?

Я встал и прошелся по комнате. Идти в полицию? Но девушка ушла недавно, никто не похищал ее, не выманивал. Полиция только разведет руками: ждите, сама вернется. И будут правы. Я стиснул зубы. Чувство ответственности за судьбу девушки — той самой девушки, которую мне пришлось взять с собой в это путешествие из-за девичьих предрассудков, а потом привык видеть рядом, навалилось на меня всей тяжестью.

И тут в голове всплыл голос гадалки. Тот самый, которым она произнесла на выселках в цыганском доме, глядя мне в глаза: «Будут жить, пока ты рядом, а как уйдешь — смерть за плечами встанет». Я поморщился. Ведь не верил. Сам себе говорил: суеверие, мракобесие, совпадение. А сейчас — где моя уверенность? Ани нет рядом, и я не знаю, что с ней. Мало ли какая опасность может подстерегать молодую девушку на столичной улице? Лихач с коляской, пьяный офицер, да просто подворотня с дурными людьми. Я мотнул головой и одернул себя. Стоп. Это уже не рациональные рассуждения, это паника, подогретая чужими предсказаниями. Я никогда не верил в пророчества. Не собираюсь верить и сейчас. Просто надо ждать.

— Анастасия, — сказал я, возвращаясь к ней. — Мы ничего сейчас не можем сделать, кроме как ждать. Я уверен, что Анна вернется. Она не из тех, кто убегает невесть куда без причин. Может, ей понадобилось проветриться. Может, она хотела что-то обдумать. Но искать ее по всему Петербургу, не зная, куда она пошла — это только хуже. Разминуться можно, да и какой толк?

Настя молчала. Потом подошла и села рядом со мной на диван. Мы сидели — плечом к плечу, но каждый в своих мыслях. Минуты тянулись вязко, как патока. За окном стемнело, зажглись фонари. Я слушал каждый звук в подъезде, каждый скрип половицы, надеясь, что вот сейчас — дверь откроется и войдет Аня. Но дверь молчала. Чтобы как-то отвлечься, я рассказал Насте о причинах нашего поспешного ухода из бань и что было после. Но это надолго нас не заняло.

Прошел час.

Наконец в прихожей щелкнул замок. Настя вскочила раньше меня и бросилась в коридор. Я вышел следом. Аня стояла у двери — раскрасневшаяся от мороза, с застывшим, не по погоде спокойным лицом. Она сняла платок, расстегнула шубку. Настя тут же подбежала к ней и схватила за руки.