— Как? — Настя всхлипнула. — Он же... он же маму...

— Мы что-нибудь придумаем, — Сергей притянул её к себе, обнял крепко. — Я обещаю. Ты только не соглашайся. Тяни время. Скажи, что подумаешь. Скажи, что тебе нужно подготовиться. Что угодно, но не давай согласия.

Она кивнула, уткнувшись носом в его плечо. Он гладил её по тёмным волосам, чувствуя, как она дрожит.

— Завтра я пойду к нему, — сказала она тихо. — Он хочет встретиться. В ресторане. С этим Аркадием.

— Я пойду с тобой, — сказал Сергей.

— Нет. — Она отстранилась, вытерла слёзы. — Он не должен знать о тебе. Если он узнает... он сделает что-нибудь. Он опасен, Сергей. Ты не знаешь его.

О, Сергей знал его. Знал лучше, чем она могла представить. Но вслух не сказал ничего.

— Хорошо, — согласился он. — Но ты будешь писать мне. Каждые полчаса. Если что-то пойдёт не так — я приеду. Немедленно. Ты поняла?

Настя кивнула и слабо улыбнулась.

— Ты... ты правда поможешь? Даже с мамой?

— Я сделаю всё, — сказал он, глядя ей прямо в карие глаза. — Всё, что нужно. Я не дам тебя в обиду.

Она снова обняла его, крепко, отчаянно. Сергей держал её в руках и чувствовал, как ненависть к Громову разгорается с новой силой. Но теперь это была другая ненависть. Не за отца. За неё.

В пятницу вечером Настя вошла в ресторан «Аврора» на Невском. Она надела строгое тёмное платье, собрала волосы в пучок, и выглядела так, будто шла на казнь. Сергей ждал в машине неподалёку, и она знала, что если не напишет ему в течение получаса — он войдёт сюда и устроит скандал.

Отец ждал её за столиком у окна. Валерий Петрович Громов был крупным мужчиной с седыми висками и тяжёлым взглядом. Он не встал, когда она подошла. Только кивнул на стул напротив.

— Садись.

Рядом с ним сидел Аркадий Львович — лысоватый, с брюшком, с дорогими часами на запястье. Ему было пятьдесят два, но выглядел он старше. Его маленькие глазки жадно ощупали Настю, и она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Настасья, — сказал отец, не тратя времени на предисловия. — Познакомься. Аркадий Львович — председатель правления банка «Столичный». Он сделал тебе предложение. Я дал согласие.

— Папа, я не...

— Молчи, — оборвал он жёстко. — Ты не в том положении, чтобы спорить. Ты живёшь на мои деньги. Твоя мать жива только потому, что я плачу за её лечение. Ты забыла об этом?

Настя сжала салфетку. Её руки дрожали, но она подняла голову и посмотрела отцу в глаза — впервые за долгие годы без страха.

— Я работаю, — сказала она тихо. — У меня есть стажировка. Я скоро начну зарабатывать сама.

— Стажировка? — Громов усмехнулся. — У кого? У Князева? Я слышал, ты у него. У сына того неудачника, который не смог удержать свой бизнес?

Настя замерла. Её карие глаза расширились.

— Ты знаешь?

— Я всё знаю, — он откинулся на спинку стула, наслаждаясь её растерянностью. — Я знаю, что ты путаешься с этим Князевым. Думаешь, я не проверю, где моя дочь? Я навёл справки. Он — банкрот, нищеброд, у него ничего нет. И ты хочешь связать с ним свою жизнь?

— Это моя жизнь, — прошептала Настя.

— Нет, — Громов подался вперёд, и его голос стал тихим и страшным. — Твоя жизнь принадлежит мне. Пока я плачу за твою мать, ты будешь делать то, что я скажу. И ты выйдешь за Аркадия Львовича. Это решено.

Аркадий Львович наконец подал голос — сиплый, самодовольный:

— Настасья, я вам не враг. Я предлагаю вам обеспеченную жизнь. Дом, машину, путешествия. Ваша мать получит лучшее лечение. Мы можем отправить её в Швейцарию. У меня есть связи.

Настя смотрела на него, и её мутило. Этот человек говорил о её матери так, будто та была товаром в сделке. Она посмотрела на отца — он смотрел на неё холодно, как на неодушевлённый предмет.

— Я не люблю вас, — сказала она тихо, глядя на Аркадия. — Я люблю другого человека.

— Любовь, — фыркнул Громов. — Любовь — это для бедных. Ты выйдешь замуж, и через месяц забудешь своего Князева. А если не забудешь — я помогу.

— Что это значит? — Настя напряглась.

— Это значит, — Громов наклонился к ней, и его глаза блеснули злобой, — что если ты не выйдешь за Аркадия Львовича, я не только перестану платить за лечение твоей матери. Я уничтожу твоего Князева. У меня есть связи, ты знаешь. Я раздавлю его, как букашку. У него и так ничего нет, но я могу сделать так, что он не найдёт работу даже дворником. Ты этого хочешь?

Настя побледнела. Она смотрела на отца и видела в его глазах не человека, а хищника. Он не шутил. Он никогда не шутил.

— Ты... ты не можешь...

— Могу, — отрезал он. — И сделаю. Выбор простой: либо свадьба через месяц, либо твой Князев — никто, а твоя мать — в общей палате. Думай.

Он встал, поправил пиджак. Аркадий Львович поднялся следом, снова оглядев Настю с головы до ног.

— Надеюсь, вы примете правильное решение, — сказал он с мерзкой улыбкой. — Я умею быть щедрым с теми, кто мне нравится.

Они ушли. Настя осталась сидеть за столом, глядя в одну точку. Её руки дрожали, в горле стоял ком, а в ушах звучали слова отца: «Я уничтожу твоего Князева».

Она достала телефон и написала Сергею: «Он угрожает. Если я не выйду замуж — он убьёт тебя. Точнее, разорит. Я не знаю, что делать. Я не могу рисковать тобой».

Ответ пришёл мгновенно: «Выходи. Я жду».

Через минуту дверь ресторана открылась, и Сергей вошёл внутрь. Он увидел её — бледную, с заплаканными карими глазами, — и в его голубых глазах вспыхнула ярость. Он подошёл, сел напротив, взял её руки в свои.

— Расскажи мне всё, — сказал он тихо. — С самого начала.

И она рассказала. О предложении, об угрозах, о шантаже с матерью, о том, что отец знает про них и обещал уничтожить его.

Сергей слушал молча, и его лицо оставалось спокойным. Но внутри бушевал пожар. Громов. Опять Громов. Он угрожал его Насте, шантажировал её, использовал её мать как рычаг. Тот самый человек, который убил его отца, теперь пытался отнять у него единственное, что было дорого.

— Ты не выйдешь за него, — сказал он твёрдо, когда она закончила. — Я не позволю.

— Но мама... — Настя всхлипнула. — И ты... он уничтожит тебя, Сергей. Он может.

— Пусть попробует, — в голосе Сергея прозвучала та самая сталь, которую она слышала лишь однажды — когда он спасал её от хулиганов. — Он уже убил одного человека из моей семьи. Больше я не позволю.

Настя подняла на него глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Сергей молчал. Он смотрел на неё — на её карие глаза, на её бледное лицо, на её дрожащие руки, — и понимал, что дальше скрывать правду невозможно. Но сейчас было не время. Сначала нужно было спасти её мать. Потом он расскажет ей всё. Всё, что должен.

— Я объясню позже, — сказал он. — А сейчас слушай меня внимательно. Ты пойдёшь к отцу и скажешь, что согласна. Скажешь, что тебе нужно две недели на подготовку. Пусть он думает, что победил.

— Но...

— Доверься мне, — он сжал её руки. — Пожалуйста. Я обещаю: через две недели ты будешь свободна. И твоя мама тоже. Я не дам тебя в обиду. Никогда.

Настя смотрела в его голубые глаза, и в них была такая решимость, такая сила, что она поверила. Она кивнула, вытирая слёзы.

— Хорошо, — прошептала она. — Я тебе верю.

Сергей притянул её к себе, обнял, и в этот момент поклялся: он уничтожит Громова. Не ради мести за отца. Ради неё. Ради её слёз, её страха, её боли. Он найдёт способ. Он вытащит её мать из этой ловушки. И он расскажет Насте правду — но только тогда, когда она будет в безопасности. Когда её ничто не будет держать.

Сергей уехал на следующее утро после разговора в ресторане. Настя не знала, куда и зачем. Он только сказал, что у него срочные дела за границей, что он вернётся через две недели, и что она должна тянуть время. «Не соглашайся на свадьбу. Скажи отцу, что тебе нужно подумать. Я всё решу».