— Настя... — выдохнул он, прижимая её к себе. — Ты даже не знаешь, что я за человек. Ты не знаешь...

— Мне всё равно, — перебила она, прикладывая палец к его губам. — Знаю, какой ты со мной. Добрый, заботливый, сильный. Мне большего не надо.

Он поцеловал её — жадно, требовательно, впуская в поцелуй всю свою боль, всю свою злость на себя, всё то, что он так долго сдерживал. Настя ответила с той же страстью, обхватив его за шею, прижимаясь всем телом. Он подхватил её на руки — она была лёгкой, как перышко, — и понёс в спальню.

Комната была маленькой, с одной кроватью и тумбочкой. Сергей аккуратно опустил её на покрывало, сам навис сверху, опираясь на руки. Он смотрел на неё — на её тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на её карие глаза, в которых плескался огонь, на её бледную кожу, подсвеченную уличным фонарём.

— Ты такая красивая, — прошептал он, проводя пальцами по её щеке. — Такая хрупкая. Я боюсь тебя сломать.

— Не сломаешь, — ответила она, обхватывая его лицо ладонями. — Я сильная. Когда ты рядом, я всё выдержу.

Он наклонился и поцеловал её в шею, вдыхая её запах. Она выгнулась под ним, запустила пальцы в его светлые волосы, и тихо застонала от прикосновений. Сергей медленно, с благоговением, снял с неё платье, и перед ним открылась её нежная кожа, тонкие ключицы, маленькая грудь, которая вздымалась от быстрого дыхания. Он целовал каждую её родинку, каждую линию, чувствуя, как она дрожит под ним.

— Сергей... — шептала она, и его имя звучало как молитва. — Я хочу тебя.

Он стянул с себя рубашку, и на секунду задержался, давая ей возможность разглядеть его — широкие плечи, мышцы, покрытые лёгкими шрамами от прошлых драк, светлые волосы на груди. Настя провела пальцами по его торсу, и от этого прикосновения у него перехватило дыхание.

Он накрыл её своим телом, целуя её губы, грудь, живот. Каждый её вздох, каждый стон эхом отдавался в нём. Она была девственницей — он понял это, когда она вскрикнула от боли, вцепившись ногтями ему в спину. Он замер, давая ей привыкнуть, шепча на ухо ласковые слова, гладя её по волосам.

— Тш-ш, — успокаивал он. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.

Она кивнула, закусив губу, и прижалась к нему крепче. Он двигался медленно, нежно, чувствуя каждое её движение. Постепенно боль ушла, сменилась чем-то другим — жаром, который разливался по всему телу. Она выгибалась ему навстречу, шептала его имя, и он видел, как в её карих глазах плескалось счастье.

Они кончили вместе — он почувствовал, как её тело содрогнулось под ним, как она вскрикнула от удовольствия, и его собственное тело отозвалось взрывом ощущений. Он упал рядом с ней, тяжело дыша, прижимая её к себе, целуя в макушку.

Настя лежала у него на груди, её тонкие пальцы чертили узоры на его коже. Она молчала, и он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, счастливо.

— Я теперь твоя, — тихо сказала она, поднимая на него глаза, влажные от слёз. — Навсегда.

Сергей смотрел в эти карие озёра, и в груди у него разрывалось что-то огромное, тёплое, страшное. Он хотел сказать ей правду. Он хотел признаться, что всё началось как месть. Что она была орудием. Но когда она смотрела на него так, слова застревали в горле.

— Я твой, — вместо этого прошептал он. — Теперь я тоже твой.

Он сказал это, и внутри что-то перевернулось. Это была не ложь. Но это и не была правда. Этотия было что-то средхнее — то, что он не мог объяс женщинить даже себе. Он не знал, чтону чувствует. Он знал только,. что она рядом, что она тёплая, что она его. И что это, возможно, было ошибкой.

Они лежали в темноте, слушая, как город шумит за окном. Настя уснула у него на плече, её дыхание стало ровным и спокойным. Сергей смотрел на потолок и думал о том, что переступил черту. Он не должен был этого делать. Это не входило в план. План был — соблазнить, использовать, бросить. Но она не была похожа на инструмент. Она была живой, тёплой, настоящей. И он не знал, что с этим делать.

Прошло две недели. Две недели тихого, ничем не омрачённого счастья. Сергей подписал контракт с Игорем Борисовичем — сделка прошла блестяще, и в компанию потекли первые деньги. Он расплатился с самыми срочными долгами, снял офис получше, нанял двух сотрудников. Настя по-прежнему числилась стажёркой, но фактически стала его правой рукой — она разбиралась в документах лучше любого юриста, а её аналитический ум поражал даже его.

Их отношения тоже изменились. Они больше не скрывались — по крайней мере, друг от друга. Настя оставалась у него ночевать два-три раза в неделю, и каждое утро он просыпался рядом с ней, вдыхая запах её тёмных волос, разметавшихся по подушке. Она пекла ему пирожки по выходным, он учил её водить машину. Они гуляли по набережным, пили кофе в маленьких кофейнях на Малой Морской, и Сергей впервые за долгие годы чувствовал, что живёт, а не выживает.

Но месть никуда не ушла. Она спала где-то глубоко внутри, как зверь в берлоге. Он старался не думать об этом, но иногда, глядя на Настю, вспоминал, чья она дочь. И тогда что-то холодное сжимало сердце.

В тот четверг они сидели в офисе вдвоём. Настя что-то печатала, Сергей просматривал финансовые отчёты. Был уже вечер, за окном моросил дождь, и город тонул в серой дымке.

Телефон Насти зазвонил. Она взглянула на экран — и замерла. Её лицо побледнело, карие глаза расширились.

— Что такое? — спросил Сергей, отрываясь от бумаг.

— Отец, — прошептала она. — Это... это мой отец звонит. Он никогда мне не звонит.

Она смотрела на телефон, будто на змею. Сергей напрягся, но заставил себя сохранять спокойствие.

— Ответь, — сказал он мягко. — Может, что-то важное.

Настя неуверенно провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху.

— Да?.. Папа?..

Голос на другом конце был резким, деловым, без единой ноты тепла. Сергей не слышал слов, но видел, как меняется лицо Насти — от испуга к недоумению, от недоумения к шоку.

— Что?.. Какой ужин?.. Папа, я не понимаю... Кто такой Аркадий Львович?.. Нет, я... папа, подожди...

Она слушала молча, и её тонкие пальцы дрожали. Сергей поднялся и подошёл к ней, положил руку на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Папа, я не могу... У меня работа, стажировка... Я не хочу выходить замуж! Я вообще его не знаю!.. Папа, пожалуйста, не надо...

Она замолчала, слушая. Потом её лицо стало совсем белым, и она тихо сказала:

— Мама?.. Ты... ты не можешь так... Папа, это же мама, она больна... Нет, не смей!..

Слёзы потекли по её щекам. Сергей сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается ярость. Он не знал, что говорит Громов, но уже ненавидел его за эти слёзы.

— Хорошо, — прошептала Настя в трубку. — Хорошо, я приду. Завтра. В семь. Да.

Она отключилась и уронила телефон на стол. Плечи её вздрагивали, она плакала беззвучно, закрыв лицо ладонями.

Сергей присел перед ней на корточки, взял её руки в свои.

— Настя, — сказал он тихо. — Что случилось? Что он сказал?

Она подняла на него заплаканные карие глаза.

— Отец... он вернулся. Он хочет, чтобы я вышла замуж. За Аркадия Львовича. Ему пятьдесят два. Он банкир, друг отца. Папа говорит, что это выгодная партия, что я должна... что я обязана...

— Обязана? — переспросил Сергей, и в его голосе прорезалась сталь. — С какой стати?

— Мама, — прошептала Настя. — Он сказал, что если я откажусь, он перестанет платить за её лечение. Он сказал, что у него есть связи, что он может устроить её в клинику, но только если я соглашусь. Сергей, он... он шантажирует меня. Он всегда меня шантажировал. С двенадцати лет. Деньгами, мамой, всем.

Сергей закрыл глаза на секунду. Внутри всё кипело от ненависти. Этот человек — тот, кто уничтожил его отца, — теперь уничтожал свою собственную дочь. И она была здесь, плакала, дрожала, а он не мог сказать ей правду. Пока не мог.

— Ты не выйдешь за него, — сказал он твёрдо. — Слышишь? Я не позволю.