— Я услышал, — сказал он хрипло, вытирая большим пальцем слезу с её щеки. — И всегда буду слышать, когда тебе нужна помощь. Запомни это.

Настя посмотрела на него снизу вверх. В свете фонарей её карие глаза блестели от слёз, но в них уже не было страха — только удивление и благодарность. Она выглядела такой хрупкой, такой юной, что Сергей на секунду отвёл взгляд. Не потому, что хотел поцеловать. А потому, что не хотел видеть в ней что-то, кроме инструмента. Инструменты не смотрят на тебя так.

— Теперь пойдём, — сказал он, поднимая её сумку и телефон с асфальта. — Я провожу тебя до самого подъезда.

— А машина? — вспомнила она.

— Машина подождёт, — ответил он, беря её за руку. — Ты важнее.

Он сказал это и сам не понял, почему. Ведь это было неправдой. Важнее была месть. Но когда её тонкие пальцы сжали его ладонь, он не стал исправлять свои слова.

Они пошли по мокрой улице. Дождь усилился, но Настя не жаловалась. Она шла рядом, и её пальцы сжимали его ладонь так крепко, будто боялась, что он исчезнет. Сергей чувствовал её дрожь и на ходу снял куртку, накинул ей на плечи — она была слишком велика, но Настя укуталась в неё, как в одеяло.

— Я верну, — сказала она тихо.

— Не возвращай, — ответил он. — Оставь себе. На память.

Она улыбнулась сквозь слёзы — светло, благодарно. У подъезда она остановилась и посмотрела на него.

— Вы необычный человек, Сергей Александрович. Вы же не обязаны были мне помогать. Вы могли просто пройти мимо.

— Я не могу пройти мимо, — ответил он просто. — Иди. Выпей горячего чая. Завтра выходной — отдыхай. В понедельник начнём с новой силой.

Она кивнула и, поколебавшись, вдруг встала на цыпочки и поцеловала его в щёку — быстро, робко, как в первый раз. Потом скрылась за дверью подъезда.

Понедельник начался для Сергея с провала. Инвестор, на которого он так рассчитывал, перенёс встречу на среду, сославшись на срочные дела. Весь день Сергей метался по офису, переделывая презентацию, звоня потенциальным партнёрам, пытаясь выбить хотя бы отсрочку по кредитам. Он забыл про завтрак, про обед, про то, что в мире вообще существует еда. Голова гудела, в висках стучало, но он не мог позволить себе остановиться — каждая минута промедления могла стоить его возрождающемуся бизнесу последнего шанса.

Настя пришла в офис к десяти, как обычно, но Сергей даже не поднял головы, когда она поздоровалась. Он сидел за столом, уткнувшись в ноутбук, и его лицо было сосредоточенным до боли. Она тихо прошла к своему столу, открыла документы, но краем глаза продолжала наблюдать за ним.

К обеду Сергей не двинулся с места. Он даже не выпил воды — просто листал презентацию, правил цифры, искал ошибки в расчётах. Настя видела, как он проводит ладонью по лицу, как трёт переносицу, как его плечи напряжены до предела. Она видела, что он не ел.

В два часа дня она встала, бесшумно выскользнула из офиса и вернулась через пятнадцать минут с небольшим пакетом в руках. Сергей настолько углубился в работу, что даже не заметил её ухода.

— Сергей Александрович, — тихо сказала она, подходя к его столу.

Он поднял голову, и в его голубых глазах мелькнуло раздражение от того, что его отвлекли от расчётов.

— Что? — спросил он резче, чем хотел.

Настя не смутилась. Она поставила на край стола небольшой контейнер и термос.

— Я принесла вам поесть, — сказала она спокойно. — Вы не ели с утра.

— Я не голоден, — отрезал он, отворачиваясь к ноутбуку. — У меня нет времени.

— У вас есть пять минут, — её голос стал твёрже, в нём появились стальные нотки, которых Сергей раньше не слышал. — Если вы не поедите, то к среде упадёте в обморок. И тогда никакая презентация не спасёт.

Она открыла контейнер, и по кабинету поплыл такой аромат, от которого у Сергея непроизвольно свело желудок. В контейнере лежали румяные пирожки — золотистые, с румяной корочкой, от которых шёл пар. Он почувствовал, как слюна наполнила рот, и понял, что голоден до зубного скрежета.

— Что это? — спросил он хрипло, но в голосе уже не было той резкости.

— Пирожки, — просто ответила Настя. — Я сама пекла. С капустой и с мясом. Мама научила. А это чай — с мятой, как вы любите. Я запомнила.

Сергей смотрел на неё, и в груди закипало странное, тёплое чувство. Она запомнила. Из всех вещей, из всех деталей его жизни она запомнила, что он любит чай с мятой. Это было... неожиданно. Он не просил её запоминать. Он вообще не хотел, чтобы она что-то о нём знала.

— Настя, — начал он, но она перебила:

— Даже не пытайтесь сказать, что не хотите. Я вижу, как у вас глаза блестят от голода. Ешьте. Я посторожу, чтобы никто не отвлекал.

Она отодвинула его ноутбук в сторону, поставила перед ним контейнер с пирожками и открыла термос. Запах мяты смешался с ароматом свежей выпечки, и Сергей сдался. Он взял один пирожок, надкусил, и по телу разлилось тепло. Тесто было нежным, начинка сочной, горячей — и в этом домашнем вкусе было что-то такое, чего он не чувствовал много лет. С тех пор как умерла мать.

Он ел, и с каждым куском усталость отступала, голова переставала гудеть, а напряжение в плечах понемногу спадало. Настя села напротив, не сводя с него своих карих глаз. Она улыбалась — счастливо и немного смущённо.

— Ну как? — спросила она, когда он взял второй пирожок. — Вкусно?

— Очень, — ответил он, и это было чистой правдой. — Ты сама пекла?

— Сама, — кивнула она. — Вчера вечером. Мама лежала, отдыхала после химии, а я решила, что завтра нужно принести что-то хорошее на работу. Чтобы поднять настроение.

Она сказала это так легко, будто пекла пирожки каждый день. Но Сергей знал, что значило для неё «мама лежала после химии». Он знал про её больную мать, знал про деньги, которые отец переводил с неохотой, про ту зависимость, в которой она жила. И когда он смотрел на её худенькие руки, на её тёмные волосы, на её карие глаза, в которых не было ни капли горечи, он чувствовал... что?

Он не знал, что это. Он не хотел знать. Это было просто... неожиданно. Она не должна была быть такой. Дочь Громова должна была быть избалованной, капризной, пустой. А эта девушка пекла пирожки для человека, который её даже не поблагодарил. Это не вписывалось в план.

— Ты не должна была, — сказал он тихо, ставя чашку на стол. — Это лишнее.

— Это не лишнее, — ответила она, и её голос стал серьёзным. — Ты помогаешь мне учиться. Ты даёшь мне шанс, которого у меня никогда не было. Я могу хотя бы накормить тебя. Это нормально, когда люди заботятся друг о друге.

Он смотрел на неё, и в горле вставал ком. Она не знала, кто он на самом деле. Она не знала, что её доверие — это часть его плана. Но когда она говорила о заботе, она вкладывала в это слово всю свою душу. Искренне, без оглядки, без расчёта.

— Настя, — сказал он, и голос его дрогнул. — Почему ты такая?

— Какая?

— Добрая. Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, что я за человек. А ты уже заботишься, уже печёшь пирожки.

Она пожала плечами, и на её губах заиграла лёгкая улыбка.

— А зачем мне знать, что ты за человек? Я вижу, что ты голоден. Что ты устал. Что ты пытаешься подняться с нуля, и это тяжело. И я хочу помочь. Разве для доброты нужно разрешение?

Сергей не нашёлся, что ответить. Он просто отпил ещё чаю, и в груди разливалось тепло, которое не имело отношения к напитку. Он смотрел на неё, и его холодный план мести казался всё более далёким. Не потому, что он передумал. А потому, что она была... не такой. Она была лучше, чем он ожидал. И это раздражало.

— Знаешь, — сказал он, отставляя чашку. — А ведь я в первый раз за много лет ем домашние пирожки.

— Правда? — её глаза расширились от удивления. — А мама? Вы с мамой не пекли?

— Мама умерла, когда мне было двадцать, — сказал он коротко, и впервые за долгие месяцы позволил себе произнести это вслух. — С тех пор я всё покупал в магазинах. Или не покупал вообще. Как сегодня.