В конце мая, когда Санкт-Петербург накрыло промозглым туманом, а Нева казалась свинцовой, Сергей Князев стоял в пустом кабинете своего отца. Здесь пахло пылью и горечью — той особенной горечью, которая остаётся после того, как человек теряет всё, чему отдал тридцать лет жизни.

Кабинет был ещё вчера его — Сергея. Теперь здесь сидели судебные приставы, описывая имущество. Компания «Северный Альянс», которую отец собирал по кирпичику с девяностых, рухнула за один месяц. Причина была проста и банальна, как предательство: давний партнёр, Валерий Громов, подписал договор, которого не существовало. Подставил. Кинул. Сделал это так чисто, что все иски разбивались о стену его адвокатов, а отцу Сергея оставалось лишь одно — объявить себя банкротом. Инфаркт добил старика через две недели после потери компании.

— Сынок, — отец сидел в кресле, сгорбившись, и его седые волосы казались пеплом на голове. — Я не хочу, чтобы ты мстил. Жизнь — она длинная, знаешь...

— Нет, — перебил Сергей, и его голос, низкий и бархатистый, прозвучал жестко. — Я не прощу. Он убил тебя, папа. Он украл нашу фамилию из деловых рейтингов. Я сделаю так, что он заплатит.

Отец не дожил до конца разговора. Сергей остался один. Тридцать три года, красивый как киногерой — светлые волосы тёплого блонда, небрежно уложенные, голубые глаза с пронзительным, холодным взглядом, волевые скулы, лёгкая небритость, фигура атлета. Теперь он был должен банкам, жил в съёмной однушке на окраине и начинал с нуля.

Но месть грела его, как огонь в промёрзшей груди.

За неделю до того, как всё рухнуло, Сергей сидел в ресторане «Палкинъ» на Невском — том самом, где когда-то отмечали каждую крупную сделку. Напротив него сидел Максим — высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и весёлыми карими глазами. Друг детства, с которым они вместе росли в спальном районе на Гражданке, вместе прогуливали школу, вместе поступали в университет. Максим был тем человеком, который знал Сергея дольше всех — и любил его не за успех, а просто за то, что он был.

— Ты сегодня какой-то задумчивый, — сказал Максим, разливая вино. — Сделка с «Пятёрочкой» прошла, контракт подписан, ты должен летать. А ты сидишь, как будто на похоронах.

— Не люблю я эти контракты, — ответил Сергей, откидываясь на стуле. — Чем больше денег, тем больше людей, которые хотят их отнять.

— Паранойя?

— Опыт.

Максим усмехнулся и покачал головой.

— Ты всегда был параноиком. Помнишь, в школе? Ты не отдал мне жвачку, потому что «вдруг она отравленная».

— Она была отравленная, — Сергей улыбнулся краем губ. — Ты просто не знал.

Они рассмеялись. За окном шумел Невский, вечерний свет заливал зал, и Сергей на мгновение позволил себе расслабиться. Рядом с Максимом он всегда чувствовал себя собой — не генеральным директором, не «молодым предпринимателем года», не наследником «Северного Альянса». Просто Серёгой. Мальчишкой из спального района, который когда-то мечтал о большом городе и больших деньгах.

— Слушай, — Максим подался вперёд. — Я тебе давно хотел сказать. Ты слишком много работаешь. Я понимаю, бизнес, амбиции, всё такое. Но ты не живёшь. Ты функционируешь.

— А что я должен делать? — Сергей приподнял бровь. — Ходить по клубам? Путешествовать? У меня отец на мне, компания на мне, сотни людей...

— Тебе тридцать два, — перебил Максим. — Ты не женат, у тебя нет детей, ты не помнишь, когда последний раз был в отпуске. Ты знаешь, что такое счастье?

Сергей помолчал. Он не знал. Он знал, что такое цель. Что такое победа. Что такое удовлетворение от закрытой сделки. Но счастье... счастье было чем-то из другого словаря.

— Я счастлив, когда всё идёт по плану, — сказал он наконец.

— Это не счастье, — Максим покачал головой. — Это контроль. А контроль — это страх. Ты боишься, что всё рухнет. Поэтому держишь так крепко.

Сергей не ответил. Он смотрел в бокал и думал о том, что Максим прав. Но признавать это не хотел.

Через неделю «Северный Альянс» рухнул. Валерий Громов подписал тот самый поддельный договор, и всё, что Сергей строил годами, рассыпалось за один день. А Максим был единственным, кто приехал к нему в тот же вечер — с бутылкой виски и без единого слова упрёка.

— Я с тобой, — сказал он, садясь рядом на пол в пустом кабинете. — Что бы ты ни решил. Месть, суд, побег — я с тобой.

— Я не знаю, что делать, — признался Сергей. — Впервые в жизни не знаю.

— Тогда просто не делай ничего сегодня, — Максим налил ему виски. — Сегодня ты просто переживёшь. Завтра начнём думать.

Они просидели до утра. И Сергей запомнил это. Запомнил, что в мире есть человек, который не отвернулся. Который не спросил «как ты мог», а сказал «я с тобой». Это было дороже любых денег.

Он перерыл всё о Громове. Активы, связи, привычки, слабости. И нашёл главную: Валерий Громов был нарциссом. Он обожал свою репутацию, свой образ, свою безупречность. Единственное, что могло задеть его сильнее, чем потеря денег, — удар по самолюбию.

У Громова была дочь. Анастасия. Двадцать два года, худенькая, темноволосая, с длинными волнистыми волосами и карими глазами, которые на всех фото в соцсетях смотрели трогательно и беззащитно. Недавно закончила экономический. Отец не участвовал в её жизни — бросил семью, когда девочке было двенадцать, переводил деньги раз в месяц на лечение бывшей жены, но ни разу не приехал на день рождения или выпускной. Он вспоминал о дочери только когда кто-то спрашивал о семье — и тогда с напускной гордостью говорил, что она учится, что она умница. На самом деле Громову было плевать. Но если бы кто-то публично использовал его дочь, опозорил её, сделал её игрушкой и выложил бы эротическте фотографии Анастасии в просторах интернета — это разнесло бы его образ в пух и прах. Пресса сожрала бы его. Партнёры могли отвернутся из-за испорченной репутации.

Сергей долго смотрел на фото Насти в соцсетях. Хрупкая, темноволосая, с карими глазами и бледной кожей. В них не было ни капли отцовской хищности. Она казалась беззащитной и наивной — идеальной жертвой для его плана. Он не хотел причинять ей боль. Нет. Он просто хотел её соблазнить, сделать своей, а потом предъявить Громову: «Твоя дочь спит с врагом. И ее фотографии в стиле ню будут скоро во всех интернет-пабликах. Как тебе это, Валерий Петрович?»

Анастасия Громова волновалась, стоя у дверей офиса на Лиговском. Она поправила свой бежевый пиджак, одернула юбку-карандаш и глубоко вздохнула. Фамилия Князев звучала как музыка — легенда петербургского бизнеса. Отец, правда, всегда говорил о Князевых пренебрежительно, называл их «выскочками», но Настя никогда не придавала этому значения. Она не была близка с отцом, знала его только по редким холодным звонкам и переводам на карту для мамы.

Мама... мама болела. Рак на третьей стадии, химиотерапия, дорогие препараты. Отец платил за лечение, но делал это с таким лицом, будто оказывал величайшее одолжение. Каждый перевод сопровождался коротким эсэмэс: «Деньги перевёл. Не позорь мою фамилию». Настя ненавидела эту зависимость, но выбора не было. Стипендия и подработки едва покрывали коммуналку. Она мечтала о стажировке в крупной компании, чтобы зарабатывать сама, чтобы отцу больше не было чем её шантажировать.

Она вошла в офис и остановилась. Здесь было тесно, пахло дешёвым кофе и озоном от старой техники. Никакой роскоши, о которой она читала в статьях про «Северный Альянс». Навстречу ей поднялся высокий мужчина со светлыми, почти золотистыми волосами, небрежно уложенными, и пронзительными голубыми глазами, от которых по спине пробежал электрический ток. Он был красив той опасной красотой, от которой у девушек подкашиваются колени. Голубые глаза, чёткая линия скул, чувственные губы — вылитый Станислав Бондаренко, но без киношного глянца, с настоящей, живой жёсткостью во взгляде.