И он громко рассмеялся, что вызвало у него приступ глубокого, надрывного кашля. Лишь через несколько секунд он смог перевести дыхание и заговорить:

— Так как же мне теперь называть вас, дамочка?

— Камилла.

— Прекрасно, значит, так и запишем: Камилла. Но я все болтаю и болтаю. Может, вам неприятны мои расспросы?

— Вовсе нет. Наоборот: кажется, от разговора с вами мне полегчало. Вы… как бы это сказать… такой неожиданный собеседник.

Симон явно смутился. Он на минуту замолчал, шумно проглотил слюну.

— Вы позволите дать вам совет? — нерешительно спросила Камилла.

— Совет? Ну-ну, говорите!

— У вас такой кашель, что, наверное, следовало бы бросить курить.

Старик оглушительно расхохотался.

— Вот уж чего не будет, того не будет! — воскликнул он. — Коли подыхать, так с удовольствием — и желательно от самых что ни на есть тяжелых наркотиков!

Камилла закурила вторую сигарету.

— А вы-то сами что делаете? — насмешливо бросил Симон.

— Следую вашему примеру — отравляюсь. Только вот не получаю от этого никакого удовольствия.

— О-ля-ля! Догадываюсь, что вы здесь не для того, чтобы любоваться речными трамвайчиками. Или я ошибаюсь?

Камилла промолчала, но ее гримаса невольно выдала глубокую душевную усталость. Однако Симона не так-то просто было сбить с толку.

— Знаете, не мое это дело, конечно, но я дожил до таких лет, когда могу прямо высказывать свое мнение, и мне плевать, что думает собеседник. Похоже, у вас неприятности, я не ошибся?

Камилла ответила не колеблясь, словно вопрос Симона освобождал ее от тяжкой душевной ноши:

— Да!

— Неприятности, с которыми трудно разделаться? Или, вернее, трудный выбор, верно?

И она снова подтвердила:

— Да… выбор.

— И, думается мне, вы не знаете, как вам быть.

— Я знаю, чего бы мне хотелось… да, это я точно знаю! Но жизнь штука сложная, и, выбрав, я могу причинить горе… еще не знаю кому, но наверняка большое горе, и мне даже думать об этом страшно!

Несмотря на свою самоуверенность, старик явно растерялся от ее признания и предпочел положить конец их беседе.

— Прошу прощения, кажется, мне придется вас оставить. Там, у моей будки, какой-то тип роется в старинных почтовых открытках.

И Симон с усилием разогнул спину, опираясь на парапет. Но Камилла удержала его за руку.

— Побудьте со мной еще минутку, пожалуйста! — попросила она. — Если хотите, я сама куплю ваши открытки.

— Ну уж нет! — буркнул старик. — Теперь-то я точно знаю, что вас интересуют не пароходики; вы еще не все мне сказали…

Он не успел договорить; Камилла смущенно отдернула руку.

— Ох, извините!

— Да не за что. Я гляжу, у вас и пальцы холодные.

Откинув голову, Камилла собрала волосы и ловко сколола их в пучок. Симон внимательно следил за каждым ее движением. Он давно научился с первого взгляда разгадывать характеры туристов по их мимике, но сейчас никак не мог раскусить эту женщину, которую встретил уже во второй раз. Камилла заинтриговала его.

— Вот видите, Симон, моя помощница уже больше часа пытается со мной связаться. Наверняка по важному делу, а я не отвечаю.

— Кем же вы работаете?

— Я адвокат.

— И вас не волнует, что ваша помощница вам названивает?

— Не знаю.

— Да всё вы прекрасно знаете!

— Вы правы, конечно, знаю. Но мне сейчас важнее находиться здесь.

— Тогда возьмите да выключите этот чертов мобильник.

— Вы уверены?

— А разве можно быть хоть в чем-то уверенным?! Только сама жизнь подсказывает нам решения, но давайте не будем философствовать попусту, просто выключите мобильник, и дело с концом.

— А скажите, вы и вправду верите в то, что сказали о «самых тяжелых наркотиках»?

— Да!

— Но ведь это жестоко по отношению к себе!

— А вы-то сами что предпочитаете — мирное прозябание в ватном коконе или полную жизнь, со всеми ее бурями и ураганами, чтобы чувствовать себя живой?

— Чувствовать себя живой… но в ватном коконе, — вот оптимальный вариант.

— Тогда кончайте ныть и валите отсюда!

— Простите? — удивленно воскликнула Камилла, шокированная такой грубостью.

— Я повторяю: кончайте ныть и валите отсюда!

— А вы не стесняетесь в выражениях!

— Да бросьте, вас вовсе не обидели мои выражения. Иначе вы давно бы уже отсюда свалили, — отбрил старик.

Наступило короткое молчание.

— Вы правы, — отозвалась наконец Камилла.

— А на ваш вопрос отвечу так: я и впрямь в это верю.

— Значит, когда вы говорили о наркотиках, вы имели в виду…

— Полагаю, мы друг друга поняли. Самые опасные наркотики — вовсе не зелье, которым ширяются. Я имел в виду не ту отраву, что загоняют в вену, разрушая свое здоровье, а ту, что разрушает… вашу жизнь.

— И что же делать в таком случае?

— Разумно дозировать.

— Это не так-то легко, — прошептала Камилла.

— Да, нелегко, но только вы одна можете знать свою… как, бишь, это называется у нынешней молодежи? Ага, вспомнил: свою shoot[11]. Так ведь они говорят?

И Симон заключил:

— Ну, ладно, всего не перескажешь; с вами приятно беседовать, но покупатели-то не ждут!

Потом с ухмылкой добавил:

— Приходите еще, когда захочется, я вас все-таки попотчую своим табачком, лучшим из всех тяжелых наркотиков.

— Даже не надейтесь!

Но старик вдруг схватил Камиллу за руку и сказал, пристально глядя ей в глаза:

— На самом деле вам не требуется мой «тяжелый наркотик». Я уверен, что у вас есть свой, хоть и не знаю, какой именно. И вы никак не можете решить, что делать — увеличить дозу или покончить с этим раз и навсегда.

— Вы просто удивительный человек!

— Еще бы, вот уже пятьдесят лет как я разгадываю клиентов по их повадкам, и всё те же пятьдесят лет успешно торгую старыми книгами и открытками, чему ж тут дивиться… Но я вам, верно, уже надоел, а покупатели и впрямь ждать не любят. Так что мне пора.

— Спасибо вам.

— И последний совет: отказ от наркотика не всегда себя оправдывает. После этого долго мучаешься, а кончается тем, что к нему все равно тянет… Так что подумайте хорошенько, прежде чем принять решение! И не забудьте свою картину, — я уверен, что она великолепна!

И в самом деле, Камилла оставила картину у ног, прислонив к парапету, и чуть не забыла о ней во время этого неожиданного разговора.

Старик помахал ей на прощание и направился к своей «будке», где столпились многочисленные покупатели.

Беседа с Симоном показалась Камилле странной, почти нереальной. Без сомнения, это объяснялось переизбытком эмоций и тягостными мыслями, которые она без конца перебирала и переоценивала. Увы, в конечном счете она так и не пришла ни к какому решению.

В ее кармане снова завибрировал смартфон; она поспешно выхватила его и увидела, что это уже пятый вызов ее помощницы. На сей раз Клаудиа прислала ей сообщение о том, что Ришар добился встречи с судьей, и тот обещал принять ее завтра в 9 часов утра во Дворце правосудия.

Несмотря на срочные дела, подавленная Камилла чувствовала, что не способна вернуться на работу и снова штудировать досье Дюронтена. Она предпочла отправить помощнице эсэмэску с просьбой переслать основные документы на ее личную почту, чтобы заняться ими попозже вечером, у себя дома.

И все же Камилле пришлось идти к Дворцу правосудия, — там была припаркована ее машина. Она пересекла Сену по Новому мосту и спустя десять минут уже увидела впереди колонны театра «Одеон». Как раз в этот момент пришла эсэмэска от ее дочери Ванессы:

Камилла вздохнула; она собиралась поехать домой и хоть немного передохнуть, прежде чем приступить к своим обязанностям матери семейства, а затем и супруги, когда Ришар вернется после первого дня своего процесса. Он, конечно, не преминет произнести, смакуя свою вечернюю порцию виски, монолог, который она, как всегда, выслушает с притворным интересом, не особенно вникая в смысл.