Кто из нас не знал такого момента, когда после долгих лет, в течение которых мы всё рассчитывали, организовывали, осуществляли, это неожиданно утрачивает смысл?

И карты игры нашей жизни выпадают из рук, бессильных удержать их.

В тот самый момент, когда мы хватаем и выкладываем на стол нашу последнюю карту — всегда козырную!

И остается лишь одно — определить ее масть… но позже, много позже…

Время шло к полудню, когда скорый поезд Бордо-Сен-Жан прибыл в Париж, на вокзал Монпарнас. Камилла вышла из вагона № 13. Какой-то пожилой человек, заметив ее усталый вид и круги под глазами, помог вынести чемодан. Она кивком поблагодарила его. Вокзальные громкоговорители сообщали о двадцатиминутном опоздании, со стандартными извинениями, которых никто не слушал. Пассажиры суетливо собирали вещи и прощались с попутчиками, обмениваясь дежурными репликами: «Ну, конечно, как всегда…» или «Все-таки эти железные дороги… беда с ними!». Вслед за чем торопливо ныряли в коридоры метро, или окликали первое свободное такси, или попросту спешили навстречу тому или той, кто встречал их на перроне.

Камиллу никто не ждал: она не сообщила о своем возвращении ни мужу, ни подругам.

В Аркашоне она приняла окончательное решение, притом не одно. Через два часа она войдет в кабинет профессора Малуа. И скажет ему, что решила бороться, довериться медикам и использовать тот ничтожный шанс, который, может быть, склонит стрелку успеха в ее сторону.

Долгими вечерами, бродя в одиночестве по пляжу, Камилла непрерывно спрашивала себя: не это ли самый важный момент ее жизни?

Разве рождение Ванессы, а потом Люка, не было для нее, как для женщины, главным смыслом ее существования? Разве профессиональные успехи не свидетельствовали о ее стальной воле? Разве Матильда с Юбером не подарили ей чувство защищенности, в котором она так долго нуждалась после смерти отца, рядом с равнодушной матерью? И, наконец, разве безумная, неодолимая страсть к Стивену не стала самым прекрасным подарком судьбы?

Да, все это было главным… отчасти.

Отказавшись от лечения, она чувствовала бы себя беспредельно виноватой перед всеми, кто сопровождал ее на жизненном пути. И Камилла сказала себе, что все эти бесчисленные моменты счастья, которые она прожила с каждым из них — со своими детьми, с Ришаром, с «мамочкой» и «папочкой», с подругами и… со Стивеном, не заслуживают того, чтобы отречься от них.

Камилла приняла два решения. Первое: лечиться, несмотря на сомнительную возможность успеха. Она знала о вторичных последствиях операции и облучения, они были ужасны, разрушительны. И все-таки, как ни странно, это решение далось ей сравнительно легко.

Зато второе — без сомнения, самое трудное, — просто убивало ее.

Нужно было объявить Стивену, что они больше не увидятся. Нет, не потому, что она якобы разлюбила его, — на такую ложь у нее не хватило бы сил. Но именно потому, что чувство, соединявшее их, было слишком сильным, она и решила, что лучше им никогда больше не встречаться.

Камилла знала, что теперь она не распоряжается своей жизнью. Но зато она была твердо уверена, что ее любовь к этому человеку, который однажды прислал ей письмо: «Только если ты захочешь…», и навсегда перевернул всю ее жизнь, не умрет никогда.

И еще Камилла знала, что в ее власти уберечь эту заветную любовь от безжалостных когтей судьбы, не дать ей поблекнуть и раствориться в водовороте жизни. Неважно, выиграет или проиграет она свою битву, — она была уверена в главном: их любовь переживет всё!

Любовь… уж ей-то не страшна какая-то мерзкая болезнь, которая пожирает человека изнутри, и ничто не может его спасти. Нет, для любви всегда найдется выход, и только нам дано решать, что с ней делать: обрекать на жизнь, на медленную агонию или на смерть.

Конечно, она будет тосковать по объятиям Стивена.

Конечно, их встречи отныне станут лишь счастливым воспоминанием.

Конечно, голос Стивена уже не будет согревать ее в минуты печали.

Конечно, «Слова и словесность» никогда не возникнут на экране ее смартфона.

И, конечно… Камилла знала все это.

Она прекрасно сознавала всё значение и все последствия своего выбора. Но понимала также, что это единственно возможное решение, ибо теперь их любовь была выше ее жизни, их жизней, — отныне она была бессмертна.

Профессор Малуа пригласил ее в свой кабинет.

— Мадам Мабрек, прошу вас, входите.

Камилла села перед ним, положила сумку. У профессора был усталый вид, он только что закончил сложную операцию.

— Простите, что заставил вас ждать. Срочное дело, как часто у нас бывает, — огорченно сказал он. Камилла пожала плечами: какое это теперь имеет значение — двадцать минут раньше, двадцать минут позже…

Врач продолжал:

— Вы попросили о встрече. Надеюсь, вы сообщите мне хорошую новость?

— Не знаю, хорошая ли она, но это именно та, на которую вы надеялись, — ответила она.

Малуа встал и присел на краешек стола рядом с ней.

— Мадам Мабрек… Камилла — вы позволите называть вас по имени? — ведь нам с вами предстоит много общаться.

— Да, — коротко ответила она.

— Вы приняли правильное решение, уверяю вас.

— А что, если…

Но профессор не дал ей договорить, он знал, что она имела в виду.

— А если… Ну-ка, подождите минутку.

Он направился к окну и жестом попросил Камиллу подойти к нему. Из окна его кабинета, с шестого этажа, можно было ясно разглядеть толпу прохожих и десятки машин внизу, на бульваре.

— Смотрите!

Камилла подошла, не понимая, что он хочет ей показать.

— Видите этот перекресток, это сумасшедшее уличное движение?

— Да, конечно, — ответила она, ожидая разъяснений.

— Так вот, вчера вечером, когда я подходил к стоянке, чтобы наконец ехать домой после тяжелого рабочего дня, я услышал грохот и крики, доносившиеся с другой стороны улицы. Грузовой фургон сбил двоих детей. «Скорая» приехала почти мгновенно, но было уже слишком поздно.

Он умолк, задвинул оконную металлическую штору и вернулся на место. Камилла стояла, не зная, что сказать.

— Это ужасно… мне очень жаль, — наконец вымолвила она.

Профессор пристально взглянул на нее. Черные глаза и длинные седеющие, почти белые волосы придавали его взгляду какую-то особую, магическую силу.

— Этим ребятам было двенадцать и четырнадцать лет. Позже я узнал, что они шли в кино, куда их подвезла мать. И вот они не успели сказать: «А что, если…»

Потрясенная Камилла с трудом выдавила:

— Да, вы правы…

— А что, если… они имели бы возможность затормозить фургон; что, если… шофер не опаздывал бы с доставкой своего груза; что, если… ну, и так далее… А вот вы, мадам Мабрек, имеете возможность продолжить эту фразу «А что, если…». Так вот, поверьте мне, вы приняли единственно правильное решение.

— Надеюсь, — сказала Камилла.

— И не бойтесь ничего, я буду рядом с вами на протяжении всего этого процесса. Когда вы хотите начать?

— Мое решение окончательно, так зачем же ждать?

Малуа одобрительно кивнул. Сняв трубку, он позвонил сестре, отвечающей за график медицинских процедур.

— Добрый день, возьмите досье 257–42, Камилла Мабрек. Назначьте дату, пожалуйста.

В ожидании ответа он с улыбкой смотрел на Камиллу.

— Ну, прекрасно, — сказал он в трубку и отключился.

— Так когда же, доктор? — нетерпеливо спросила она.

Малуа бросил взгляд на календарь.

— У нас сегодня вторник. Я жду вас в четверг, в 10 часов утра.

И хотя Камилла знала, что тянуть с лечением нельзя, слова профессора застали ее врасплох. Значит, у нее осталось меньше двух дней, чтобы подготовить к своему решению семью, близких и Стивена.

Поблагодарив профессора, она торопливо покинула клинику. Ей не терпелось выйти на свежий воздух. Камилла знала, что через двое суток ей придется проводить бóльшую часть времени на долгих сеансах химиотерапии, вызывающей тошноту и недомогания. И у нее оставалась лишь эта короткая отсрочка, чтобы побыть наедине с собой, а потом начнутся объяснения и утешения, которые — она уже знала это — ей трудно будет выносить.