— Кроме того, совершенно не важно, о ком речь — о женщинах или о мужчинах. Ты сам не хочешь отношений с ними, вот и все.

Эрван рассердился:

— При чем тут я, мы ведь о тебе говорим. Вот ты — ты почему влез в это дело?

— Влез или не влез, но теперь все кончено, — уныло признался Стивен.

— Она тебя отшила?

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

— Я потребовал, чтобы она наконец сделала выбор. И дал ей три недели на размышление и на ответ.

— Н-да, ну и дела! — протянул Эрван.

Стивен горестно поморщился.

— И вот теперь даже не знаю, на каком я свете.

— Прекрасно ты все знаешь! С тех пор как ты завязал близкие отношения с «Правосудием», тебя прямо не узнать.

— Что это значит? И потом, перестань называть ее «Правосудием», мне это неприятно. У нее имя есть!

— ОК! Выразимся иначе: Камилла вскружила тебе голову. И вся проблема в том, что ты не желаешь вернуть ее на место, а это на тебя совсем не похоже. Сколько времени мы с тобой знакомы?

— Слишком много, — пошутил Стивен. — С тех пор как я купил «Слова и словесность», — значит, уже несколько лет.

— Так вот поверь мне, Стивен, с тех пор как ты ее разыскал, ты сильно изменился. Ну, как это парень вроде тебя, который долго не глядел на баб после того несчастья, вдруг попался на крючок, да еще на какой!

— «Попался на крючок»… это ты верно сказал.

— Стивен, но это же просто невозможно — после всего, что ты пережил. И потом, вспомни о своем возрасте! Тебе ведь уже не шестнадцать лет, черт возьми!

— Знаю. Но, если хочешь, я тебе расскажу…

— Еще бы мне не хотеть! — прервал его Эрван. — Наконец-то я услышу всю эту «dulcinée story»![15]

И Стивен пустился в долгие объяснения, которые Эрван слушал со смесью изумления, недоверия и страха, что его друг вот-вот потеряет сознание.

— Наверное, это выглядит бредом сумасшедшего и ты мне наверняка не поверишь, но я люблю Камиллу с того самого дня, как впервые увидел ее. Когда на выпускном вечере она со мной распрощалась, мне было так плохо, что я всю ночь просидел у ограды лицея, вспоминая все, что мы с ней пережили вместе.

В последующие дни мне стало совсем уж невыносимо больно, но я счел, что это нормально, что время все исправит. Но нет, время ничего не исправило, ничего не зачеркнуло, совсем наоборот!

Каждый день, который мне суждено было прожить после этого, я думал о ней, иногда это длилось всего несколько секунд, но ее лицо все равно стояло у меня перед глазами. Достаточно было зажмуриться, и я его видел воочию. Я часто думал о том, как сложилась ее жизнь — замужем ли она, есть ли у нее дети? Но главное, что не давало мне покоя: счастлива ли она? Может ли она быть счастливой — без меня?

Ты верно сказал: я жил своей жизнью, женился, у нас родилась Кайла. Мне нравилось существование, которое я вел, но в глубине души я ни на миг не расстался с Камиллой. Наверное, это глупо, но иногда мне казалось, что это наилучший выход из положения — любить ее тайно. И я убеждал себя, что судьба и так щедро одарила меня, позволив обнимать мою любимую! Ты и представить себе не можешь, сколько раз мне чудился ее голос. Бывало, сижу в магазине или иду по улице и вдруг слышу девичий смех; оборачиваюсь… в полной уверенности, что это она. Только после смерти жены это наваждение покинуло меня. Кайле было тогда девять лет, и она считала меня виновником гибели матери. Ей казалось, что смерть Элизы мне на руку: мы ведь готовились к разводу, и Кайла очень тяжело это переживала. Она не хотела понимать, что в этой автокатастрофе я не мог защитить их обеих, и поэтому инстинктивно закрыл телом свою дочь. А Элиза, сидевшая за рулем, мгновенно погибла.

Я впал в такую глубокую депрессию, что боялся никогда уже не оправиться. Но время и поддержка моих родителей сделали свое дело: мало-помалу я начал приходить в себя.

Кайла выросла, и ее скорбь по матери постепенно утихла. Мы с ней постепенно сближались и в конце концов стали близкими друзьями. Лишь тогда я понял, что судьба — слишком ненадежная штука, чтобы жить сожалениями о прошлом: воспоминания — вещь хорошая, но реальность много лучше. Я не решался, запрещал себе разыскивать Камиллу. И вдруг эта телепередача в кафе, — ты должен помнить, мы оба ее видели, ты даже раньше меня. На экране была Камилла, все такая же красавица. По-моему, я тогда просидел перед телевизором часа два: тот репортаж повторяли каждые пятнадцать минут. Я понял, что это знак судьбы, и тогда осмелился… Ну, а продолжение тебе известно…

Эрван слушал молча, разинув рот от изумления. Такая реакция с его стороны была редкостью, Стивен не мог этого не заметить.

— Ты что, язык проглотил?

— Нет, но… Знаешь, ты так трогательно все это расписал, — я даже готов поверить в твои идиотские измышления. Но почему ты ей не высказал все это, вместо того чтобы предъявлять свой дурацкий ультиматум?!

— Потому что я больше не хочу делить ее с другим, потому что больше не хочу скрываться, потому что… да потому что я ничтожество!

Эрван призадумался.

— Так чего же ты на самом деле хочешь?

Ответ Стивена последовал незамедлительно:

— Её!

— Как это — её? Что ты хочешь сказать? — воскликнул Эрван.

— Я хочу её! Камиллу!

— Ну, это-то я уразумел. Но ведь так просто дела не делаются. Для Камиллы все куда сложнее, чем для тебя. Кстати, оцени: я назвал ее по имени… Что ж, надеяться тебе никто не запрещает.

Эрван вынул из кармана пачку тонких сигар, раскурил одну и медленно выпустил облачко дыма.

— Ты что это — опять закурил? Я думал, ты бросил.

— А я и бросил.

— Издеваешься надо мной?

— Я не курю, я борюсь со стрессом. Ты меня беспокоишь, Стивен! А это помогает мне здраво размышлять.

И Эрван с важным видом продолжал выпускать изо рта густые клубы ароматного дыма. Женщины за соседним столиком бросали на него осуждающие взгляды.

— Ну и когда ж ты объявил ей этот свой хваленый «ультиматум»? — спросил он.

— Вчера днем.

— Супер! Значит, на исправление этой глупости осталось только двадцать дней, — бросил Эрван, пригасив в пепельнице свою сигарку, к великому утешению соседок. После чего продолжал: — Я бы тебе посоветовал как следует подумать о том, в какое положение ты поставил Камиллу.

— В положение выбора. Просто я был чересчур резок с ней, рубил сплеча.

Эрван отрицательно покачал головой, вздохнул и сокрушенно ответил:

— «Положение выбора»? Увы, друг мой, тут ты жестоко заблуждаешься.

— Нет, я прав. Это она должна выбрать, а не…

Но Эрван оборвал его на полуслове:

— Молчи! Я тебя внимательно выслушал, а теперь ты сиди и слушай меня.

Он снова раскурил свою сигарету. Женщины за соседним столом испепеляли его разъяренными взглядами.

— Вас с Камиллой обуяла страсть…

— Но…

Эрван сердито нахмурился.

— Не перебивай меня!

И Стивен, понурившись, позволил другу развивать свою мысль.

— Да, я утверждаю, что вас обуяла страсть, притом страсть, свойственная подросткам — безумная, безудержная. Но проблема в том, что вам уже не по шестнадцать лет, а по сорок пять. Как видишь, я говорю с тобой откровенно. Так вот: я не думаю, что вы сможете продолжать в том же духе. Ваш роман не выдержит испытания прозой жизни. Страсть — это прежде всего преодоление; вот этот этап вы сейчас и проходите, но такая страсть, как ваша, чревата прежде всего страданиями… и я далеко не уверен, что вы долго продержитесь.

Эрван на минутку примолк. Стивен не отвечал, надеясь услышать от друга хоть несколько ободряющих слов. Тот выпустил еще несколько клубов дыма и продолжил:

— Ты желаешь, чтобы Камилла ушла к тебе? Вот так просто — бросила мужа и детей и ушла, я правильно понял?

Стивен нерешительно помолчал, потом промямлил:

— Ну… да… то есть…

— Слушай, парень, ты уж определись, хочешь ты этого или нет? Ну, где твоя логика? Сначала ты выставляешь ультиматум, потом колеблешься.