— Возраст?

— Под семьдесят, я полагаю. Мы не знакомы лично, я знаю его по вещам и по разговорам в ремесле.

Автомат со льдом под лестницей грохнул и высыпал очередную порцию.

— Мистер Сим, последний вопрос.

— Слушаю.

— Такие мастера ведут учет заказов?

— Конечно. — Он сказал это с нажимом. — Обязательно ведут, по двум причинам. Первая, цветной металл дорог, расход бронзы записывают до фунта. Вторая, это штучная работа, заказчик почти всегда возвращается через год-два за парой или починкой. Литейщик держит книгу с эскизами, весом, датой и фамилией. У Хорака такая книга ведется, полагаю, с девяностых годов прошлого века.

Я закрыл блокнот.

— Спасибо. Этого разговора не было.

— Мистер Митчелл. — Сим не положил трубку. — Я вам кое-что скажу, вы не сердитесь.

— Говорю заранее, что не рассержусь.

— Уолтер Принс тоже думал, что помогает по пустякам. Он опознал монету и назвал приметы, через двое суток его не стало. — Голос у него дрогнул один раз, на середине фразы, но сразу выровнялся. — Я вам сейчас назвал человека. Если с ним что-нибудь случится в ближайшую неделю, я это буду знать и больше не отвечу вам никогда.

Он положил трубку первым.

Я постоял у аппарата, собрал оставшуюся мелочь с полки и пошел искать Локхарта.

Он сидел в машине на стоянке, с опущенным стеклом, читал протокол осмотра, положив папку на руль.

— Ну?

— Маккиспорт, — сказал я, садясь. — Литейная мастерская. Фамилия Хорак. Мне нужно, чтобы туда мы приехали сегодня, до закрытия, чтобы за его домом кто-нибудь присмотрел ночью.

Локхарт закрыл папку.

— С чего вдруг такая забота?

— С того, что за последний год двое людей, ответивших мне на подобные вопросы, умерли в течение двух суток.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и завел мотор.

Маккиспорт лежит в развилке двух рек, там, где Йогэйни впадает в Мононгахилу. В район въезжаешь сверху, с гребня холма, так что весь город открывается как на ладони.

Внизу, вдоль воды, на полторы мили тянулся трубопрокатный завод «Нэшнл Тьюб». Корпуса в черной копоти, ряды стальных ферм, штабеля труб на открытых площадках, ленты конвейеров, уходящие в цеха.

Над всем этим клубился дым. К пяти вечера смена заканчивалась, от заводских ворот вверх по холму молча шли люди с судками, угрюмые и усталые.

Сам город цеплялся за склон уступами. Улицы идут то поперек, то в лоб, с уклоном градусов в десять. Дома стоят на подпорных стенках из бутового камня.

Мастерскую Хорака мы нашли с третьего захода.

Она стояла на Локаст-стрит, в нижней части, в двух кварталах от воды. Приземистое кирпичное строение под односкатной крышей, пристроенное вплотную к жилому дому.

Над воротами вывеска, крашенная от руки, с полустертыми буквами на двух языках, английском и чешском: «М. ХОРАК И СЫН — БРОНЗА, ЛАТУНЬ, ЦЕРКОВНАЯ УТВАРЬ. Основано в 1897 г.».

Ворота цеха закрыты на висячий замок. Рядом обычная дверь с медной ручкой, начищенной до блеска в том месте, где ложится ладонь.

Локхарт остановил машину не у ворот, а за полквартала выше по склону у бордюра и заглушил мотор.

— Смотрите на окно, — сказал он.

Я так и сделал.

В торце цеха, под самой крышей, длинное горизонтальное окно из мелких стекол в железном переплете. Такие ставят, чтобы дать свет над рабочими местами. Половина стекол закрашена.

За стеклами горел свет. Не желтый, а резкий, синеватый, от ламп дневного света.

Мы смотрели на него секунд десять.

Потом свет погас.

Не постепенно, как обычно гаснут лампы с дросселем, доходя до тускло-розового оттенка, а разом, всей полосой. Кто-то щелкнул рубильником, отрубив все освещение.

Локхарт медленно достал сигареты, посмотрел на пачку и убрал обратно, так и не открыв.

— Половина шестого, — сказал он. — Рабочий день у кустаря кончается когда угодно, но свет так не выключают. Так делают, когда надо срочно уходить.

— Мы стоим за полквартала.

— И ровнехонько на прямой видимости из этого окна, у нас единственная машина на улице с вашингтонскими номерами.

Он вынул ключ из зажигания.

— Порядок такой. Я иду к парадной двери и стучу. Вы идете по проулку вдоль стены и встаете так, чтобы видеть заднюю часть здания. Не входите, не кричите, просто смотрите. Если кто-то выйдет, дайте ему выйти и скажите мне.

— А если он не выйдет?

— Тогда через три минуты вы присоединяетесь ко мне у дверей и мы разговариваем с хозяином как приличные люди.

Проулок между цехом и соседним домом оказался шириной фута в четыре, с булыжником под ногами и с водосточной трубой поперек на уровне груди. Я протиснулся и вышел на задний двор.

Двор маленький, зажатый подпорной стенкой в человеческий рост. Штабель изложниц, бочки с песком под навесом, поленница и старая ванна с дождевой водой.

В глубине, у стены, черный ход. Закрыт стальной дверью, крашенной суриком, с приваренным козырьком.

Я встал за поленницей.

От фасада донесся стук, Локхарт громко ударил в дверь три раза.

Потом еще три. После второго стука дверь черного хода отошла.

Из дома вышел человек, не старик. Лет тридцати пяти, коренастый, в темной рабочей рубашке с закатанными рукавами и в болтающемся брезентовом фартуке, надетом задом наперед. В левой руке он нес плоский сверток, обернутый в промасленную бумагу, величиной с книгу большого формата.

Он аккуратно затворил дверь за собой, придержав, чтобы не хлопнула и пошел к подпорной стенке.

И тут увидел меня. Секунду он стоял неподвижно.

— ФБР! — сказал я. — Стойте на месте, руки в стороны.

Он бросился вбок. Не назад и не на меня, а взял вправо, к стенке.

Быстро взобрался по ней наверх. Поставил ногу на бочку, оттуда на край стенки, подтянулся одной рукой, не выпуская сверток и перевалился через стену.

Я рванул следом и потерял время на бочке, потому что она качнулась.

За стеной показался задний двор соседнего дома, низкая ограда из сетки, склон и еще один проулок. Я помчался следом.

Он бежал хорошо. Не быстро, но грамотно, не оглядывался, держался ровно, выбирал дорогу, как человек, знающий здесь каждый забор.

Сетку он взял с разбега, зацепившись одной рукой за столб. Я перелез следом и порвал карман пиджака.

В проулке он свернул вниз, к реке.

— Локхарт! — крикнул я. — Задний двор, вверх по склону!

Ответа я не услышал.

Проулок вывел на Маркет-стрит, узкую, мощеную улочку с трамвайными рельсами, давно заброшенными и заросшими по краям травой.

В двадцати ярдах ниже стоял автомобиль. Старый зеленый «Понтиак Каталина»,, с ржавчиной по нижней кромке дверей, носом под уклон.

Он добежал, рванул дверь, бросил сверток на пассажирское сиденье и сел. Я был в пятнадцати ярдах, когда он завел мотор.

Завелся сразу, с первого поворота ключа, значит, машина тут недолго и мотор еще не остыл.

«Каталина» тронулась под уклон, набрала ход на первых же ярдах, я успел только хлопнуть ладонью по крышке багажника.

Локхарт подобрал меня через сорок секунд, скатившись по Локаст-стрит на нейтральном ходе и затормозив так, что «Форд» встал юзом на мокрых рельсах.

— Куда он поехал?

— Вниз. Зеленая «Каталина», вниз по Маркет.

Я не успел закрыть дверь, когда он рванул с места.

Нижняя часть Маккиспорта состоит из сетки улиц между заводом и рекой. Все они идут круто вниз или вдоль.

После ночного дождя булыжник и старые трамвайные рельсы блестели.

«Каталину» мы увидели через три квартала. Она ехала впереди ярдах в ста пятидесяти, не сбавляя скорости на перекрестках.

Локхарт вел одной рукой, держась за верхнюю часть руля. Вторую держал на рычаге, сидел прямо, не подаваясь вперед.

— Пристегнитесь, — сказал он.

— Тут же нет ремня.

— Тогда держитесь за рамку двери. Не за приборную доску.

Он медленно догонял его, не пытаясь прибавить скорость.

На Пятой авеню «Каталина» пролетела перекресток на красный свет, грузовик с прицепом, выезжавший сбоку, ударил по тормозам и встал поперек половины проезжей части. Локхарт прошел в оставшийся зазор, не сбросив скорости. Я услышал, как бампер грузовика чиркнул о крыло.