— Можно с ним поговорить?

— Поговорить можно. Только имейте в виду, он человек тихий и не любит, когда его о чем-нибудь спрашивают. — Начальник встал. — Я его приведу. И вот что. Разговаривать будете здесь, у меня, а не в зале.

Фолькмар оказался невысоким, лысеющим мужчиной с мягким лицом и в нарукавниках из черного сатина, какие носили конторские служащие еще при Гувере. Он вошел, увидел нас и сразу посмотрел на начальника.

— Эд, эти господа из ФБР. У них ордер. Ответь, что спросят и иди обратно.

Фолькмар кивнул.

Локхарт не стал начинать с ящика. Он спросил, сколько всего абонентов на этом участке.

Фолькмар ответил, что их около девятисот. Тогда Локхарт просил, многих ли он знает в лицо. Фолькмар сказал, что знает тех, кто ходит постоянно, их десятка три-четыре.

Тогда Локхарт назвал номер.

Фолькмар задумался только на секунду.

— А, этот.

— Помните его?

— Конечно, он всегда в один день приходит. Первая неделя, между половиной двенадцатого и двенадцатью. Как часы.

— Опишите его.

— Лет сорок пять. Невысокий, плотный. Пальто темное, зимой шляпа, летом без. — Фолькмар говорил медленно, будто читал с листа. — Носит портфель, всегда пустой, когда приходит.

— Откуда вы знаете, что пустой?

— По тому, как он его держит. — Фолькмар показал, что пальцы согнуты свободно. — Когда несешь пустой портфель, рука висит. Когда полный, рука прямая.

Локхарт посмотрел на меня.

— Он с вами разговаривает?

— Здоровается. Говорит «доброе утро», расписывается, затем обязательно говорит «спасибо». — Фолькмар подумал. — Один раз в позапрошлом году спросил, будет ли почта работать в день Благодарения.

— Акцент есть?

— Никакого. Здешний. — Фолькмар пожал плечами. — Может, из южных районов. Гласные тянет самую малость.

— Что он забирает?

— Банковские конверты. Иногда две штуки, иногда три. Бывает, бандероль с бумагами. Один раз была небольшая посылка с восточного побережья, фунта на три.

— Когда?

— Года полтора назад.

Локхарт достал блокнот.

— Он приходит пешком или приезжает на машине?

— Этого я не вижу, я за окошком.

— Один?

— Один. Всегда один.

— В этом месяце он приходил?

Фолькмар посмотрел на разложенные корешки.

— Четвертого, — сказал он. — У вас же тут записано.

— А десятого, когда платили за аренду?

Фолькмар помолчал.

— Десятого платил не он, — сказал он. — Десятого был другой.

Локхарт медленно положил карандаш.

— Как это другой?

— А вот так. Он раз в год приходит, только платить. Высокий, седой. — Фолькмар потер нос. — Я его тоже помню, потому что он не садится.

— Что значит не садится?

— У нас там скамейка у стены, для тех, кто ждет. Иногда очередь на пять минут, все садятся. Этот стоит. — Фолькмар посмотрел на начальника и на Локхарта. — Стоит и ждет. Прямо. Сколько надо, столько и стоит.

В кабинете стало тихо. За стеной гудели транспортеры.

— Он платит наличными, — сказал Фолькмар. — Купюрами по двадцать, новыми. Кладет на стойку, ждет квитанцию, говорит «спасибо, сэр» и уходит.

— «Спасибо, сэр»? — переспросил я.

— Да. — Фолькмар чуть улыбнулся, впервые. — Мне в этом месте за семнадцать лет говорили «сэр» раза три.

Локхарт записал это слово в блокнот и обвел его.

Больше Фолькмар ничего не вспомнил. Он ушел обратно в зал и через приоткрытую дверь было слышно, как он на ходу здоровается с кем-то в коридоре.

Бжезинский подписал нам заверенные копии, карточку абонента с обеих сторон, все шесть строк оплаты, сорок один корешок. На это ушел час, потому что копировальная машина стояла в другом крыле, он ходил туда сам.

Пока он ходил, Локхарт сидел у окна и смотрел на Ван-Бюрен и поток машин, идущий сквозь здание.

— Первая неделя месяца, — сказал он. — Между половиной двенадцатого и двенадцатью.

— Шесть дней.

— Шесть дней. — Он встал. — Значит, так. Наблюдение в зале, Корбин и еще двое, с понедельника первого. Плюс человек снаружи, на Ван-Бюрен, потому что от стены ящиков до выхода сорок ярдов, за это время он сядет в машину или уйдет к метро.

— А адрес арендатора? Норт-Уэллс.

— Это проверим завтра. — Локхарт посмотрел на карточку. — Только я вам скажу заранее, что там будет.

— Что?

— Неизвестный дом или контора, которая сдает адреса. — Он взял со стола копию корешка. — Люди, у которых вся почта приходит через абонентский ящик, на живут по указанным адресам.

Бжезинский вернулся с копиями в конверте, мы расписались в получении. У двери он сказал:

— Ребята. Я вам одного не сказал, потому что вы не спросили.

Локхарт остановился.

— Ящики у нас в этом году перенумеровали, но не все. В том коридоре стена старая, тридцать шестого года. — Бжезинский потер подбородок. — Там дверцы латунные, с барашком, замки у них наборные. Ключей к ним нет вообще. Только шифр.

— И что это значит?

— Это значит, что дубликат ключа сделать нельзя, — сказал начальник. — Шифр знают только те, кому его сказал арендатор. Ваш человек, который ходит первого числа, так и делает. Тот, кто платит в сентябре, тоже.

— И больше никого?

Бжезинский пожал плечами.

— Про это уже вам выяснять.

На улице ветер разошелся окончательно. Над Ван-Бюрен низко и быстро шли облака, с озера тянуло холодом, продавец каштанов на углу складывал свою тележку раньше времени.

Корбин подъехал к тротуару, открыл дверцу изнутри.

— Ну что?

— Шесть дней, — сказал Локхарт, садясь вперед. — И один с пустым портфелем, который непонятно почему так шляется.

Адрес арендатора мы проверили по дороге, Норт-Уэллс как раз у нас по пути к северу. Дом оказался трехэтажный, старый, с наружной лестницей и вывеской юридической конторы в окне первого этажа. Корбин остался в машине, мы зашли вдвоем.

В конторе сидела женщина за пишущей машинкой и молодой человек за столом, заваленным папками. Фамилию Стэнбери они выслушали дважды.

— Нет такого, — сказал молодой человек. — Мы тут с шестьдесят седьмого и знаем точно.

— А до вас кто здесь был?

— До нас была бухгалтерская контора. Съехала, когда мы въезжали.

— Название помните?

Он не помнил. Женщина за машинкой сказала, что название было с двумя фамилиями. На двери до сих пор осталась тень от букв, если посмотреть сбоку при солнце.

Мы посмотрели, хотя солнца не было. Локхарт записал адрес и время и закрыл блокнот.

— Как вы и говорили, — сказал я на улице.

— Я не угадал, я просто видел это много раз. — Он поднял воротник. — Человек снимает ящик и вписывает туда адрес, по которому его не найти. Четыре года никто не проверяет его, почте это ни к чему. Они просто пихают бумагу в ящик, и все.

Гостиницу Корбин выбрал на Мичиган-авеню, недорогую, с видом во двор. Тот же «Плимут» он обещал подать к восьми утра.

— Завтра во сколько? — спросил он на прощание.

— В девять, — сказал Локхарт. — До обеда человек охотно отвечает на вопросы, после обеда он от них уже отмахивается.

В номере я позвонил в Вашингтон.

Сначала Ленцу, в казначейство, хотя было уже около семи по восточному времени. Он снял трубку сам, как всегда. Я продиктовал ему обе фамилии с карточки и попросил прогнать их по всему, до чего дотянется.

— Стэнбери, — повторил Ленц. — Х. Л. Завтра к полудню что-нибудь будет. — Он помолчал. — Мистер Митчелл, у меня к вам тоже одна просьба. У меня есть движение по обоим счетам. Там как раз то, чего мы ждали, приход из одного источника, расход мелкими платежами в разные штаты. Но есть строка, которой я не понимаю.

— Какая?

— Раз в квартал со счета «Мэйфилда» уходит одна и та же сумма на депозитный счет в том же банке. Четыре года. Никогда не снимается обратно.

— Это накопление?

— Это похоже на плату за хранение, — сказал Ленц. — Я завтра узнаю, есть ли у них сейфовые ячейки.

Потом я позвонил домой.