За спиной, в коридоре, окно. Рама на двух деревянных брусках, в щель уходил кабель. Снаружи иногда проезжала машина по Десейлс, по потолку коридора пробегал свет фар.

— Первый пост, проверка, — сказал голос в наушнике.

— Первый, есть.

— Второй?

— Второй, есть.

Посты отвечали по кругу, двадцать два номера. Мой шел девятнадцатым.

— Девятнадцатый.

Я поднес запястье ко рту.

— Девятнадцатый, есть.

— Двадцатый.

— Двадцатый, есть. — спокойный голос Локхарта, без интонаций.

Сам он стоял у левой двери из фойе, в другом конце зала. Руки за спиной, шляпу он сдал в гардероб.

Смотрел не на гостей, а на официантов. Те бегали с подносами шампанского и обходили его стороной.

— Двадцать первый.

— Двадцать первый, есть. — это уже Николь.

Она стояла у второй двери от трибуны, в левом служебном проходе. Дверь подперта деревянным клином под углом в сорок пять градусов.

Со своего места я видел ее руку, лежащую на ручке двери и половину плеча. Больше ничего.

В девятнадцать тридцать я пошел к платформе. Двигался вдоль правой стены, между стеной и крайним рядом столов.

Здесь оставался проход в четыре фута, для официантов. Официант с тележкой посторонился, пропуская меня. На тележке стояли тарелки с крабовыми котлетами, накрытые серебряными колпаками.

У лесенки на платформу стоял агент Рэндалла, лицом в зал. Он посмотрел на мой значок и кивнул.

Винчелл сидел на ящике у штатива и ел сэндвич из вощеной бумаги. Меррик стоял на коленях у своего маленького пульта с шестью ручками и что-то подкручивал отверткой.

Наушники на шее. Гловер у дальней стойки пристраивал шторки на лампу, четыре черные металлические створки, как у почтового ящика.

Я присел у края платформы и заглянул под нее. Девять кофров стояли так же, как в шестнадцать двенадцать.

Я прошел вдоль них с фонарем. Серая лента на стыках. Моя подпись поперек каждой полоски. Ни одна полоска не отклеена и не надорвана.

Я записал в блокнот: 19.31, проверил девять из девяти кофров.

— Опять вы, — сказал Винчелл сверху, жуя.

— Куда уж без меня.

— В девять я пойду курить. Не заклейте мне сигареты.

Меррик хмыкнул, не поднимая головы. Я вернулся на пост.

В девятнадцать сорок пять наполовину погасили верхний свет и подали ужин. Официанты колонной шли из кухонной двери, по двое, с тарелками на согнутых руках, по три на каждой.

Двустворчатая дверь за моей спиной открывалась и закрывалась каждые двадцать секунд. Горячие блюда шли через мой коридор с кухни.

В зале стало шумно. Звенели вилки, смеялись женщины, кто-то за почетным столом громко рассказывал по-французски.

Струнный квартет в углу у балкона тихо играл что-то из Штрауса, чтобы не мешать разговорам.

— Посты, внимание, — сказал голос в наушнике. — Двадцать ноль-ноль. Проверка.

Посты ответили по кругу.

В двадцать ноль-ноль я снова пошел к платформе. Снова проверил кофры и сделал отметку.

Гловер на этот раз стоял у камеры и держал в руках кабель, пока Винчелл смотрел в видоискатель. Меррик разговаривал с фургоном по интеркому, прижав один наушник к уху.

— … на третьем канале фон. Проверь землю у себя.

Я вернулся.

В двадцать десять официанты унесли тарелки из-под рыбы и принесли ростбиф. Двустворчатая дверь снова захлопала.

Пожилой официант с седыми висками задержался на пороге, пропуская меня и поставил поднос на край подоконника в коридоре, чтобы перехватить поудобнее. На поднос легла тень от кабеля.

— Сэр, — сказал он мне. — Сорок лет работаю в этом зале. Никогда не видел столько ваших агентов.

— Сегодня особенный вечер.

— У нас все вечера особенные. — Он поднял поднос и пошел в зал.

В двадцать двадцать четыре в наушнике снова щелкнуло.

— Внимание всем. Сёрчлайт на Десейлс. Одна минута.

По залу это никак не отразилось. Гости ели ростбиф, квартет играл вальс. Только агенты у дверей встали чуть иначе. Агент у платформы опустил руки вдоль тела.

— Сёрчлайт на пандусе.

— Сёрчлайт в здании.

Шаги в коридоре за моей спиной, у грузового лифта. Быстро прошли несколько человек.

Послышался негромкий голос Рэндалла. Хлопнула дверь комнаты ожидания.

— Сёрчлайт в комнате. Двадцать двадцать шесть.

В двадцать тридцать я закрыл двустворчатую дверь. Официанты больше не ходили, горячее подано, десерт понесут после выступления.

Встал спиной к двери, в самом проеме, приоткрыв левую створку на ладонь. Так видно и зал, и коридор. И еще окно.

В двадцать тридцать один включили свет Гловера. Четыре тысячеваттные лампы зажглись разом, с легким хлопком.

Трибуна вспыхнула белым светом, латунная печать на ней засверкала. Гости за почетным столом прищурились, кто-то засмеялся и прикрыл глаза рукой.

Квартет закончил вальс и замолчал.

— Девятнадцатый, — сказал голос в наушнике. Рэндалл. — Кофры.

— Смотрел в двадцать ноль-ноль.

— Посмотри еще. Последний раз.

Я пошел вдоль правой стены. В проходе было темнее, чем раньше. Весь свет теперь бил на сцену, а края зала ушли в тень. Лицо агента у лесенки казалось серым.

Под платформой все в порядке. Наверху Меррик снял наушники с шеи и сказал Винчеллу:

— Фургон просит тебя подойти. Там у окна кабель пережало, картинка плывет. Сходи посмотри, пока он не вышел.

Винчелл посмотрел на часы.

— Сейчас? За четыре минуты?

— Они говорят прямо сейчас.

Винчелл выругался сквозь зубы и спустился по лесенке мимо меня. Быстро пошел вдоль правой стены к моему коридору, почти бегом.

Гловер встал за камеру. Положил правую руку на ручку панорамы, левую на трансфокатор. Наклонился к видоискателю.

Все как надо, оператор отошел, осветитель подменил. На любом выезде так.

Я пошел обратно на пост, вслед за Винчеллом.

— Посты, внимание, — сказал Рэндалл в наушнике. — Двадцать тридцать восемь. Две минуты.

Винчелл прошел мимо меня в коридор, придержав створку плечом. Я встал в проем, как стоял до этого.

Спиной к косяку, левая створка приоткрыта на ладонь. Справа зал, слева коридор.

Винчелл уже стоял у окна. Присел на корточки у подоконника и тянул кабель на себя, проверяя, не легла ли рама. Брусочки на месте. Кабель уходил в щель ровно.

— Ничего тут не пережато, — сказал он сам себе. — Ничего.

В щели между домами на Десейлс горели окна. Выше, над крышами, небо еще не почернело до конца, на западе оставалась темно-синяя полоса.

На фоне полосы стоял бак на железных ножках, на крыше здания у Фаррагут-сквер. Ниже и левее бака, двумя этажами ниже, темнела крыша соседнего дома. Плоская, с низким парапетом и трубой вентиляции.

— Посты, внимание, — сказал Рэндалл в наушнике. — Двадцать тридцать девять. Одна минута. Сёрчлайт встает.

В зале сенатор за почетным столом поднялся, застегнул пиджак и пошел к ступенькам на сцену. Ему предстояло представить президента. В руке он держал две карточки.

На нижней крыше, у трубы, что-то блеснуло. Коротко, как солнечный зайчик. Хотя солнца давно не было.

В наушнике сразу, без позывных, раздался голос Хаскинса:

— Оптика. Крыша слева от меня. Человек у трубы. Встает.

Над парапетом поднялся темный силуэт. Плечи, голова, длинная прямая линия у плеча.

Вспышка. Белая, резкая, на полнеба, как от магниевой лампы у старого фотографа.

И тут же послышался хлопок. Вместе со вспышкой, в ту же долю секунды.

Громкий, сухой и близкий. Стекло в раме задребезжало. Винчелл у окна упал на спину, прямо на кабель и закрыл голову руками.

С крыши у сквера ударил второй звук, уже потише. Винтовка Хаскинса. Силуэт у трубы переломился и ушел за парапет.

В зале закричала женщина. Потом вторая. Загремел стул, упал бокал.

Квартет в углу вскочил. Агенты у дверей из фойе шагнули вперед, держа руки под пиджаками. Агент у платформы развернулся к правой стене, к моей двери, откуда пришел звук.