— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Ты сейчас сказал «попросить вторую линию» так, будто это пустяк. Как будто попросить соль за столом.

— Николь.

— Меня три месяца учили в Белтсвилле. Стрельба, вождение, охрана на выходе из машины. У меня лучший результат в классе по пистолету. — Она сказала это обыденно, просто назвала цифру. — Девяносто шесть из ста. У тебя на квалификации в июне было девяносто три.

— Девяносто четыре.

— Девяносто три. Дэйв показывал ведомость.

Она встала, сложенная накидка осталась на диване. Взяла пустой стакан и ушла на кухню. Выключила вытяжку.

Включила воду, вымыла стакан, поставила на сушилку донышком вверх. Вода капала в раковину, редко, по одной капле.

Я пошел за ней и встал в дверях кухни.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Ты не обидел. — Она вытерла руки полотенцем и повесила его на ручку духовки. — Ты сказал, что думаешь. Это даже хуже.

— Я волнуюсь за тебя.

— Я тоже. Каждый раз. — Она прошла мимо меня к лестнице. — Теперь ты знаешь, что я чувствую.

Наверху хлопнула дверь ванной, она открыла воду в душе. Я постоял на кухне, потом снял с плиты кастрюлю с супом и убрал в холодильник.

На верхней полке стояли три бутылки «Олд Стайл» и банка маринованных огурцов «Хайнц». Холодильник гудел и вздрагивал, когда включался компрессор.

Я запер заднюю дверь, проверил засов и переднюю. Выключил свет на веранде, прожекторы оставил.

Брут прошел за мной по всем комнатам, как на обходе, Кассия осталась внизу, на диване, на сложенной накидке.

В спальне Николь уже лежала, на правом краю кровати, лицом к стене. Ночник с ее стороны не горел. На тумбочке лежал «Кольт Детектив Спешиал» в кобуре, рядом будильник «Вестклокс», стрелка звонка поставлена на пять тридцать.

Я лег на левый край. Между нами на простыне осталось места на целого человека.

За окном на поле стрекотали сверчки. Далеко, на Литтл-Ривер-Тернпайк, прошел грузовик, долго, на низкой передаче. Брут вздохнул у двери и улегся поудобнее. Когти чиркнули по половицам.

— Бриф в восемь, — сказала Николь в стену.

— Я знаю.

— Я выезжаю в шесть. Мне надо раньше.

— Хорошо.

Больше она ничего не сказала. Я лежал и смотрел в потолок, по потолку раз в минуту проходил свет от прожектора, когда ветер шевелил ветки дуба у окна.

Локхарт заехал за мной в четыре двадцать пять. Фары его «Форда» прошли по потолку спальни и остановились. Николь не пошевелилась. Будильник на ее тумбочке показывал, что до звонка еще час пять минут.

Брут проводил меня до калитки и сел по ту сторону. Смотрел, как я открываю дверцу машины.

— Кофе на заднем сиденье, — сказал Локхарт. — Термос. Чашки нет, пейте из крышки.

Я налил. Кофе оказался крепкий, с сахаром, пожалуй сахара даже слишком много.

— Жена кладет целую кучу ложек, — сказал Локхарт. — Я не спорю.

Мы выехали на Литтл-Ривер-Тернпайк, потом на кольцевую. Машин почти не встречалось.

У развязки на Балтимор-Вашингтон-паркуэй стоял патрульный «Додж» полиции парка, внутри дремал полицейский, фуражка на лобовом стекле. По радио на средних волнах передавали сводку: Уотергейт, ответ Белого дома судье Сирике по пленкам, прогноз погоды на пятницу, сегодня ясно, до семидесяти восьми градусов.

Локхарт выключил радио.

— Сальваторе Лаццара, — сказал он. — Шестьдесят один год. Двадцать лет оттарабанил грузчиком в Чикаго, на Калумет-ривер, в доках. В шестьдесят шестом у него на глазах зарезали человека в баре на Юинг-авеню. Он дал показания, единственный из двенадцати свидетелей. Я вел то дело. — Локхарт помолчал. — Потом ему стало неуютно в Чикаго. В шестьдесят девятом переехал сюда, к сестре жены, купил бар. Жена умерла, дочь в Филадельфии. Сын сидит в Джессапе, четвертый год из шести.

— И он до сих пор вам звонит.

— Раз в год на Рождество. И когда слышит что-нибудь, от чего потом не спит.

— Что он получает за это?

— Сыну дважды сократили срок за примерное поведение. — Локхарт посмотрел на меня. — Хотя на самом деле поведение у сына хуже некуда.

Небо над парком начало сереть от рассвета. Слева в полях стоял туман, низкий, по пояс.

В Балтимор мы въехали в шестом часу. Город еще спал, только у пекарни на Истерн-авеню горел свет и грузили в фургон лотки с хлебом. Грузчик в белом фартуке нес по три лотка сразу и курил, не вынимая сигареты изо рта.

Истерн-авеню тянулась прямо на восток, через Хайлендтаун. Кирпичные дома в два этажа, у каждого мраморные ступеньки, белые, вымытые. На углу Конклинг-стрит в окне висел портрет Джонни Юнитаса в синей форме «Колтс», выцветший до голубого.

— Здесь каждая хозяйка по субботам моет ступеньки, — сказал Локхарт. — С мылом и пемзой. Сорок лет подряд.

«Голубой якорь» стоял на углу, ближе к Кантону. Узкий фасад, неоновая вывеска с якорем, выключенная. В окне банка со спиртным, реклама «Нэшнл Богемиан», одноглазый усатый человечек в котелке. Жалюзи опущены.

Локхарт проехал мимо, свернул в переулок и остановился у задней двери. Над дверью горела лампа в проволочной сетке. У стены стояли пустые ящики из-под пива, штабелем до плеча.

Он постучал два раза, пауза, еще раз.

Дверь открыл сам Лаццара. Невысокий, широкий, лысая голова в пятнах, седые волосы над ушами. Белый фартук поверх майки, на плече полотенце. Руки мокрые.

Он посмотрел на Локхарта, потом на меня. Долго смотрел на меня.

— Ты в Чикаго ты приходил один, — сказал он Локхарту.

— Здесь не Чикаго. Это Митчелл. Он со мной. Я за него отвечаю.

Лаццара медленно вытер руки полотенцем, каждый палец отдельно.

— Ты крутой, я видел твое фото в газетах, — сказал он мне. — Прошлой весной. Какая-то заварушка в Миссури.

— Было дело.

— Там тебе дырку сделали.

— Я им тоже немало дырок сделал.

Он хмыкнул и отошел от двери.

— Заходите. Быстро.

Лаццара мыл пол перед открытием, швабра стояла в ведре посреди зала. Стулья лежали на столах ножками вверх. За стойкой гудел холодильник для пива, на полке над кассой стоял радиоприемник «Эмерсон» с отломанной ручкой громкости.

Лаццара снял с одного стола три стула, поставил. Сам не сел.

— Кофе нет. Есть пиво.

— Не надо, — сказал Локхарт.

— В шесть утра пиво не пьют только федералы и баптисты. — Лаццара все-таки сел. Положил полотенце на стол, сложил вдвое. — Спрашивай что вам надо.

— Расскажи все сначала. По порядку.

Лаццара рассказал то же, что вчера записал Данбар. Задняя комната, среда, одиннадцатый час. Двое постоянных из порта, третий приезжий. Он носил им пиво.

— Ты сказал «покажут стрелка», — сказал Локхарт. — Покажут. Не «будет». Не «пошлют».

— Покажут. Я так и слышал.

— Как он это сказал? Весело? Серьезно?

Лаццара подумал.

— Как про погоду. Дэнни засмеялся, а этот нет.

— Дэнни — это один из портовых?

Он замолчал. Взял полотенце, развернул и сложил снова.

— Сальваторе, — сказал Локхарт тихо.

— Дэнни Кьюсак. Стивидор на пирсе у «Кантон Рейлроуд». — Лаццара посмотрел на Локхарта. — Второго не назову. Второй мой свояк по жене.

— Не надо про второго.

За стеной в переулке проехал мусоровоз. Задний бак лязгнул, заскрипел подъемник и снова стало тихо.

— Мистер Лаццара, — сказал я. — Что он пил?

— «Натти Бо». Две бутылки. Вторую не допил.

— Из бутылки или из стакана?

— Попросил стакан. Чистый. — Лаццара поднял брови. — Здесь стакан никто не просит. Пьют из горла.

— Что он делал со стаканом?

— Протер. Своим платком, перед тем как налить. И потом, когда уходил, тоже протер платком и поставил на поднос. Я подумал брезгует. Бар для него грязный.

— Где он сидел?

— Спиной к стене. Лицом к двери. Дэнни хотел сесть на его место, он не пустил. Сказал «извините», вежливо, но не пустил.

— Часы видели?

Лаццара посмотрел на меня внимательнее.

— Видел. Циферблат с внутренней стороны руки. Когда смотрел время, поворачивал запястье к себе. Вот так. — Он показал.