— Ой… — вырвалось у меня глупо. — Я… сейчас только доделаю эту сводку по логистике и буду собираться.

Я снова потянулась к мышке, намереваясь дописать последний абзац, но его голос, ставший на полтона ниже и твёрже, остановил меня.

— Хватит. Закругляйтесь. Уже не просто поздно. Уже ночь. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, по прикушенной от напряжения губе, по растрёпанным от бессознательного проведения по ним рукой волосам. — Я вас отвезу.

Это прозвучало не как предложение.

Это был приказ. Тихий, но не терпящий возражений.

— Нет-нет, что вы, Алексей Петрович, я сама… на такси… — залепетала я, в панике соображая, как быстрее вызвать машину.

— Елизавета Васильевна. — Он произнёс моё имя и отчество так, что во мне всё похолодело. Взгляд его стал тяжёлым, неподвижным, тем самым, перед которым меркнут любые аргументы. — Собирайте вещи. Сейчас же.

В этом тоне не было злости.

Была железная, мужская уверенность, против которой моё «я сама» рассыпалось в прах.

Я замолчала, почувствовав, как по спине пробежали мурашки — от страха, от неожиданности, от чего-то ещё, тёплого и трепещущего глубоко внутри.

Я послушно начала выключать компьютер, скидывать документы в сейф, натягивать пиджак.

Действия были механическими. В голове стоял белый шум.

Он ждал, стоя у выхода из отдела, засунув руки в карманы брюк.

Когда я, краснея от того, что заставила его ждать, подошла, он молча развернулся и пошёл к лифту.

Я последовала за ним, как маленькая утка за мамой-уткой, чувствуя себя нелепо и взвинченно.

Ехали мы в его машине — большом, тёмном, почти бесшумном внедорожнике — в полной тишине.

Салон пах кожей, дорогим деревом и его одеколоном, тем самым, древесно-дымным.

Он только спросил адрес, коротко кивнул и погрузился в наблюдение за дорогой.

Музыка не играла.

Были только звуки двигателя, шин по асфальту и моего собственного дыхания, которое я пыталась сделать незаметным.

Я сидела как на иголках, прижавшись к двери, будто пытаясь занять как можно меньше места.

Было невероятно волнительно находиться так близко к нему в этом замкнутом, приватном пространстве.

Украдкой, краем глаза, я изучала его профиль, освещённый мерцанием уличных фонарей.

Напряжённая линия челюсти, тень ресниц, падающая на щёку, сильные руки, уверенно лежащие на руле.

В этой тишине и близости все те недели профессионального отчуждения рухнули, обнажив голую, дрожащую нервозность первого дня.

И что-то ещё… ожидание.

Наконец, он притормозил у моего подъезда. Не самого нового, в спальном районе.

Не глуша мотор, он повернул голову ко мне.

— Прибыли.

— Спасибо, Алексей Петрович, за то, что… за то, что довезли, — пробормотала я, хватая свою сумку и уже отыскивая ручку двери.

Рука легла на дверной замок, и сердце заколотилось с новой силой.

Я обернулась.

Он смотрел на меня.

Не как начальник на подчинённого. И не как знакомый.

Смотрел так, как смотрел тогда, на тропинке у озера. Глубоко, пристально, выжидающе.

В его глазах плясали отблески приборной панели, и в них читалась какая-то сложная, непрочитанная мысль.

— Алексей Петрович? — тихо спросила я.

— Завтра можете прийти к десяти. Вы сегодня отработали сверх нормы.

Это была не просто поблажка. Это было признание.

Признание моих усилий, моей преданности делу.

И в то же время — что-то в интонации… что-то, что заставило моё сердце сделать сальто.

В голове тут же вспыхнул рой вопросов: «Почему? Что это значит? Что будет завтра?»

Я только открыла рот, чтобы произнести первое, самое простое «спасибо», как всё произошло.

Он не стал ждать.

Он резко, почти грубо, наклонился ко мне через разделяющее нас пространство консоли.

Его рука коснулась моей щеки, крупные, тёплые пальцы впились в кожу у виска, зафиксировав моё лицо.

И он поцеловал меня.

Это не был вопрос. Это не была просьба. Это было властное, жадное утверждение.

В нём была вся страсть, копившаяся за эти недели молчаливых взглядов и сдержанных жестов, вся энергия его невероятной силы воли, обрушившаяся на меня лавиной.

Его губы были твёрдыми, требовательными, но в самой глубине этого поцелуя, в том, как он слегка изменил угол наклона, как его другая рука нашла мою шею, почувствовалась и нежность.

Острая, почти болезненная нежность человека, который долго ждал и больше не может.

Я потерялась.

Мир перевернулся, сжался до точки соприкосновения наших губ, до его запаха, до жара его кожи.

Всё внутри захлестнула волна такого ослепительного, такого запретного чувства, что я перестала дышать.

Руки сами собой вцепились в складки его рубашки на груди, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом шторме, найти хоть какую-то опору.

Длилось это вечность. Или всего несколько секунд.

Он отстранился так же резко, как и начал.

Отодвинулся, убрав руки.

Его дыхание было чуть сбившимся, губы влажными.

В темноте салона я видела лишь смутные очертания его лица, но чувствовала на себе жар его взгляда.

— Идите, Елизавета, — произнёс он хрипло, и в его голосе звучала непроницаемая сталь, но где-то в глубине — лёгкая, едва уловимая дрожь. — До завтра.

Мой разум был парализован.

Тело дрожало мелкой дрожью.

Я не могла вымолвить ни слова.

Просто кивнула, вывернулась, открыла дверь и почти выпала на прохладный ночной асфальт.

Дверь захлопнулась за мной, и машина тут же тронулась с места, растворившись в темноте.

Я стояла под своим подъездом, прижав ладони к горящим щекам, пытаясь перевести дыхание.

На губах всё ещё горело прикосновение его губ.

В ушах звенело: «Идите, Елизавета. До завтра».

Всё изменилось.

Абсолютно.

Хрупкий, выстроенный с таким трудом мир профессиональных отношений треснул, и сквозь трещину хлынуло ослепительное, пугающее, долгожданное пламя.

Завтра наступит новый день.

И я понятия не имела, каким он будет.

Но одно знала точно — назад пути нет.

Глава 8

Зайдя домой, я всё прокручивала в голове.

Мгновение за мгновением.

Поцелуй.

Его властные губы на моих, жар его ладони на щеке, сбившееся дыхание, стальной оттенок в голосе, когда он сказал: «Идите».

Я действовала на автомате: сняла пиджак, блузку, юбку, смыла косметику, надела пижаму.

Всё казалось нереальным, происходящим не со мной.

Я была уверена, что не усну.

Что буду ворочаться с боку на бок, разбирая каждую деталь, каждую микросекунду.

Но едва голова коснулась подушки, тяжёлая волна усталости и нервного истощения накрыла меня с головой.

Я провалилась в сон, как в чёрную бездну.

И спала крепко, удивительно спокойно.

Мой разум, не в силах справиться с реальностью, подарил мне продолжение во сне.

Тот же поцелуй в машине, но он не заканчивался.

Его руки обнимали меня, а не отталкивали, и мы говорили.

О чём — я не помнила, проснувшись, но на душе осталось ощущение тихой, смутной надежды.

Утром, собираясь на работу, я столкнулась с главным вопросом: как вести себя с ним дальше?

Паника, стыд, восторг, страх — всё это бушевало внутри.

Но единственное здравое решение, которое пришло мне в голову, было простым и ясным: ничего не менять.

Вести себя как обычно.

Играть по старым правилам, пока он сам не изменит их.

Надевать маску профессиональной отстранённости, как доспехи.

Придя на работу (ровно в десять, как он и сказал), я первым делом села за доделку той самой сводки по логистике, которую он вчера так бесцеремонно прервал.

Я уткнулась в монитор, пытаясь заглушить внутреннюю бурю сосредоточенностью на цифрах и графиках.

Мне это почти удалось.

Я была так погружена в свои внутренние переживания и в работу, что совершенно отключилась от окружающего мира.