Я стояла спиной к нему, сжав пальцы на холодной металлической ручке, чувствуя, как всё внутри кричит «останься», но не в силах вымолвить ни слова.

Секунда тянулась за секундой, тишина в кабинете становилась оглушительной.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый и ожидающий.

И тогда он сам мне помог.

Его голос прозвучал прямо у меня за спиной, тихо, но с такой стальной напряжённостью, что каждый нерв в моём теле отозвался дрожью.

— Если ты сейчас не уйдёшь, Елизавета… — он сделал паузу, и воздух между нами загустел, — … то я тебя больше не отпущу. Понимаешь?

Это не была угроза. Это была правда.

Чистая, обжигающая, лишённая всех масок и игр.

Он давал мне последний, честный шанс.

Выйти и сохранить видимость прежних отношений.

Или… остаться, и стереть эту грань навсегда.

Я поняла.

И это понимание принесло с собой не страх, а странное, головокружительное облегчение.

Выбор был сделан. Не умом, а каждой клеткой моего тела.

Я медленно разжала пальцы, отпустив ручку.

Не оборачиваясь, просто стояла на месте. Неподвижно. Соглашаясь.

Соглашаясь с его словами, с его правдой, с тем, что он меня не отпустит.

Я дала ему понять всё без единого слова.

Тишина взорвалась движением.

Я услышала его стремительные шаги.

Он был рядом в мгновение ока.

Его руки обхватили меня сзади, сильные, властные, прижимая мою спину к его груди.

Я вскрикнула от неожиданности, но это был крик не протеста, а освобождения.

Он наклонился, и его губы обожгли мою шею, чуть ниже уха, — не поцелуй, а укус, полный нетерпения и обещания.

— Ты сама этого захотела, — прошептал он прямо в кожу, и его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой силы.

Потом он развернул меня к себе.

Его лицо было так близко, глаза пылали тёмным, всепоглощающим огнём.

В них не осталось и следа от той борьбы, что была минуту назад.

Была только решимость. И голод. Такой же дикий и неудержимый, как у меня.

Он накрыл мои губы своим поцелуем.

И это уже не было исследованием или нежностью. Это было нападение. Поглощение.

Он целовал меня с такой силой и страстью, будто хотел вобрать в себя всё — мой страх, моё сопротивление, моё «я».

Его руки впились в мои волосы, откидывая голову назад, давая себе ещё больший доступ.

Я отвечала ему с той же яростью, той же отчаянной силой.

Мои пальцы вцепились в его плечи, я притягивала его ближе, вставая на цыпочки, чтобы быть наравне, чтобы отдаться этому урагану полностью.

Нас захлестнула волна, против которой не было никакой защиты.

Больше не было начальника и подчинённой.

Не было кабинета и неурочного часа.

Был только он и я, и этот вселенский голод, который мы пытались утолить друг в друге.

Его губы соскользнули с моих, спускаясь по шее.

Я запрокинула голову, позволив ему это, издавая тихие, прерывистые звуки, которых сама от себя не ожидала.

Мои руки сами нашли край его свитера и футболки, рванули их вверх.

Ладони легли на его обнажённую кожу, на твёрдые мышцы спины, впиваясь в них, чувствуя, как они напрягаются под моими пальцами.

Его кожа пахла свежестью, одеколоном и чистым, мужественным теплом.

Я прижалась к нему всем телом, стирая последние сантиметры расстояния.

Он поднял меня на руки так легко, будто я не весила ничего, и посадил на край массивного дубового стола.

Бумаги с громким шелестом полетели на пол.

В мире остались только мы и эта твёрдая поверхность подо мной.

Он стоял между моих ног, его руки скользили по моим бёдрам, задирая юбку.

Его взгляд, пылающий и тёмный, был прикован к моему лицу, будто искал последнего разрешения.

— Лиза… — прошептал он, и в этом звуке было всё: вопрос, утверждение, мольба и повеление.

Я ответила ему не словом.

Я сама потянулась к нему, поцеловала его с той же жадностью, обвивая его шею руками, позволяя ему всё.

Разум отключился. Остались только ощущения.

Грубоватая поверхность стола под обнажённой кожей.

Жар его тела.

Властные прикосновения его рук, исследующих каждую изгиб, каждую линию.

Сладкая, острая боль, когда его зубы слегка сжимали мою губу или кожу на плече.

И его имя, которое срывалось с моих губ в редкие мгновения, когда мы отрывались друг от друга, чтобы перевести дыхание:

— Алексей…

Мы не думали о незапертой двери. Не думали о том, что мы на работе.

Этот страх растворился в море гораздо более сильного чувства.

Мы утоляли голод, накопленный за месяцы молчаливых взглядов, за недели сдержанности, за все те секунды, когда мы делали вид, что не видим друг друга.

Это было стихийно, неистово и прекрасно в своей отчаянной, животной искренности.

Он был силён, но не груб.

Властен, но в его прикосновениях проскальзывала та самая, сокровенная нежность, которая обезоруживала больше любой страсти.

Когда я дрожала, он прижимал меня крепче.

Когда я теряла ритм, он находил его снова.

Мы были двумя половинками шторма, идеально совпавшими в своей ярости и своём стремлении.

И когда волна наконец стала спадать, оставляя после себя тихое, измождённое затишье, я замерла, прижимаясь к его груди, слушая бешеный стук его сердца, в такт моему.

Его губы были прижаты к моим волосам.

Его руки всё ещё обнимали меня, будто не в силах отпустить.

Офис оставался пустым и тёмным вокруг нас, как будто весь мир дал нам эту передышку, это тайное, украденное у реальности мгновение.

И в этой тишине не было стыда.

Было только опустошённое, оглушённое спокойствие и осознание одной простой вещи: назад дороги нет.

Мы перешли Рубикон.

И теперь нам предстояло понять, что делать с этой новой реальностью, на которую мы ступили.

Глава 11

Тишина, наступившая после бури, была густой, бархатистой и полной странного спокойствия.

Я, прижавшись щекой к его груди, слушала, как бешеный ритм его сердца постепенно замедляется, приходя в норму.

Его рука медленно, почти лениво гладила мою спину, пальцы вырисовывали бессмысленные узоры на коже.

Дыхание его было глубоким, ровным.

Мы не говорили ни слова.

Слова казались сейчас ненужными, лишними, способными разрушить хрупкую магию этого момента.

Первым заговорил он.

Его голос, обычно такой чёткий и властный, звучал приглушённо, устало и… как-то по-новому, по-домашнему.

— Не могу отпустить тебя домой одну, Лиза, — прошептал он, и его губы коснулись моей макушки. — Не сегодня.

Это не было предложением. Это было мягким, но не допускающим возражений решением.

Я просто кивнула, пряча лицо у него на груди, вдыхая его запах — теперь смешанный с запахом нашей близости, пота и кожи.

Мы медленно, не торопясь, начали приходить в себя.

Он осторожно помог мне спуститься со стола.

Ноги всё ещё дрожали, и я неуверенно оперлась о него.

Он не отстранился, а, наоборот, притянул меня ближе, дав опору.

Мы стояли так, обнявшись посреди разгромленного кабинета — сброшенные со стола бумаги, сдвинутые стулья, моя блузка, небрежно накинутая на спинку кресла.

Картина была сюрреалистичная и невероятно интимная.

— Собери свои вещи, — сказал он тихо, отпуская меня, чтобы самому поднять с пола свой свитер.

Я натянула юбку, попыталась придать блузке хоть какой-то вид, но пуговицы не сходились — одна отлетела.

Я просто запахнула её на груди.

Волосы были взлохмачены, макияж, наверное, размазан.

Я поймала своё отражение в тёмном окне и едва узнала себя: глаза огромные, сияющие, губы распухшие от поцелуев.

Он помог мне надеть пиджак, его пальцы на мгновение задержались на моих плечах, сжимая их. Потом взял меня за руку, крепко, почти по-хозяйски. Его ладонь была большой, тёплой, и в её захвате чувствовалась не просто связь, а право. Право вести меня.