Я стояла у двери, ожидая, когда он обратится ко мне.

— Елизавета Васильевна, поясните, на чём основан ваш прогноз по динамике цен у второго поставщика в третьем квартале? — спросил он, не глядя на меня.

Я сделала шаг вперёд, собравшись с мыслями, и начала объяснять, ссылаясь на рыночные тренды и исторические данные компании этого поставщика.

Говорила чётко, без «э-э-э» и воды.

Он слушал, глядя то на отчёт, то на меня.

Его взгляд был тяжёлым, аналитическим, как рентген.

Когда я закончила, он кивнул, всего один раз.

— Логично. Спасибо.

И снова погрузился в обсуждение с остальными, давая мне понять, что я могу идти.

Так и пошло.

Дни слились в череду жёстких дедлайнов, безупречных отчётов и лаконичных, всегда по делу, взаимодействий.

Он был требователен, но справедлив.

Если работа была сделана хорошо — он просто констатировал этот факт.

Если где-то была неточность — указывал на неё холодно и конкретно, без повышения тона, но так, что хотелось провалиться сквозь землю.

Мы общались языком цифр, графиков и сухих формулировок.

Ничего личного.

Ни одного намёка на прошлое.

Но притяжение…

Оно не исчезло.

Оно трансформировалось.

Теперь оно было спрятано под слоем профессионального льда, но просачивалось в мельчайших, едва уловимых деталях.

Однажды я задержалась допоздна, готовя презентацию.

Весь этаж был пуст, тишину нарушал только гул серверов.

Я пошла в маленькую кухню сделать чай.

И застала его там.

Он стоял у окна, спиной ко мне, смотрел на ночной город и… помешивал ложечкой что-то в кружке.

Турки не было, был обычный офисный чайный пакетик.

Но жест — точь-в-точь тот, что я помнила.

Он услышал мои шаги, обернулся.

На его лице на миг мелькнуло что-то — усталость? отрешённость? — но тут же сменилось привычной маской.

— Работаете допоздна, Елизавета Васильевна?

— Да, Алексей Петрович. Заканчиваю презентацию.

— Не злоупотребляйте. Эффективность падает. — Он отхлебнул из кружки, поморщился. — Отвратительная вода здесь.

И ушёл, оставив меня одну на кухне с бьющимся сердцем.

Это был первый раз, когда он сказал что-то, хоть отдалённо напоминающее личное замечание.

Другой раз, когда я передавала ему папку с документами, наши пальцы всё же ненароком соприкоснулись.

Это было мгновение, меньше секунды.

Но от этого прикосновения по моей руке пробежал разряд, яркий и жгучий.

Я дёрнулась, едва не уронив папку.

Он же не дрогнул.

Но его взгляд, поднятый на меня, стал на долю секунды пристальным, слишком пристальным.

Он ничего не сказал. Просто взял папку.

А потом был день, когда я допустила досадную, но не критическую ошибку в расчётах.

Сама её нашла и, вломившись к нему без стука (что было строжайшим нарушением протокола), с раскрасневшимся лицом начала оправдываться и говорить, что уже всё пересчитала и исправила.

Я была на взводе, готовая к взрыву.

Он выслушал мою сбивчивую речь, не перебивая.

Потом откинулся в кресле.

— Елизавета Васильевна, успокойтесь, — сказал он, и в его голосе не было ни раздражения, ни даже привычной холодности. Была усталая, почти человеческая снисходительность. — Все ошибаются. Главное — находить и исправлять. Исправленный вариант у вас?

Я молча протянула ему новую распечатку.

Он взглянул.

— Хорошо. Больше не повторяйте эту ошибку. И впредь стучитесь. Идите.

В тот момент, когда я уже была у двери, он добавил, глядя в монитор:

— И выпейте воды. Вы выглядите взвинченной.

Это была забота? Нет.

Скорее, забота о состоянии инструмента, который ему нужен для работы.

Но в этой сухой формулировке я с отчаянной надеждой выискивала крупицу чего-то большего.

Притяжение между нами не говорило словами.

Оно говорило взглядами, которые иногда задерживались на секунду дольше необходимого.

Напряжённой тишиной, которая повисала в кабинете, когда все рабочие вопросы были исчерпаны, но я ещё не уходила.

Его привычкой теперь пить кофе именно из той турки, что стояла на общей кухне, хотя у него была своя, дорогая машина в кабинете.

И моей привычкой знать, в какое время он обычно выходит на перекур (хотя сам он это называл «проветрить голову»), и невольно оказываться у окна в этот момент на этаже выше, наблюдая, как он стоит один внизу во внутреннем дворике, задумчивый и отрешённый от всего этого мира стекла и бетона.

Мы были как два острова в одном океане, разделённые бурным проливом профессиональной дистанции и невысказанного прошлого.

Но иногда, в очень тихую погоду, казалось, что между нами натянулся невидимый, тончайший мост.

И по нему шёл безмолвный, мощный ток взаимного узнавания.

Того самого, которое было сильнее любых правил и масок.

Я по-прежнему сдавала все отчёты вовремя.

Безупречно.

Потому что это был единственный язык, на котором я могла с ним говорить.

И, возможно, единственный способ заслужить право когда-нибудь услышать не «Елизавета Васильевна», а «Лиза».

Или хотя бы увидеть в его глазах не лёд, а то отражение звёздного неба, которое я запомнила навсегда.

Глава 7

Так прошло больше трёх недель.

Казалось, всё наладилось, всё устаканилось.

Выработался новый, жёсткий, но понятный ритм.

Я стала его бесшумной тенью в офисе, предугадывающей потребности, опережающей вопросы.

Отчёты ложились на его стол точно к сроку, данные были безупречны.

Он реагировал на это своим обычным лаконичным кивком или коротким «хорошо».

Взгляды наши иногда пересекались, задерживаясь на долю секунды дольше, чем того требовала профессиональная необходимость, но тут же рассекая пространство, будто и не было ничего.

Этот танец на расстоянии стал привычным, почти безопасным.

Я научилась прятать дрожь в пальцах, когда передавала ему документы, и гасить жар в щеках под его аналитическим взглядом.

И тут, как говорится, ничего не предвещало.

Очередной форс-мажор — срыв поставок от ключевого партнёра — обрушился на нас после обеда.

Всё вокруг снова превратилось в беготню и панику, но уже другого, рабочего свойства.

У меня была своя часть: скоординировать альтернативных поставщиков, обновить логистические схемы, пересчитать бюджеты.

Алексей Петрович с утра был на серии жёстких переговоров, его лицо к вечеру стало похоже на гранитную маску — непроницаемую и холодную.

Я так заработалась, что потеряла счёт времени.

Мир сузился до светящегося прямоугольника монитора, стука клавиатуры и цифр, которые должны были сложиться в работающую схему.

Тишина в опустевшем офисе была густой, убаюкивающей.

Я даже не заметила, как стемнело за окнами, как погасли мониторы на соседних столах, как в коридорах остался гореть только тусклый дежурный свет.

Я вынырнула из рабочего транса только тогда, когда прямо надо мной раздался его голос:

— Елизавета Васильевна.

Это было негромко, но в абсолютной тишине прозвучало, как выстрел.

Я вздрогнула, подняла голову и, должно быть, посмотрела на него совершенно непонимающе, пустым, зацикленным на цифрах взглядом.

Мозг отказывался переключаться.

Он стоял рядом с моим столом.

Свитер был снят, осталась одна тонкая тёмная футболка. Воротник расстёгнут.

Он выглядел уставшим, но собранным, как пружина.

На его лице читалось лёгкое недоумение.

— Я спрашиваю, сколько вы ещё собираетесь здесь просидеть? — повторил он, и в его голосе прозвучала не раздражённость, а какая-то усталая констатация факта.

Мне пришлось приложить усилия, чтобы слова обрели смысл.

Я моргнула, отвела взгляд от его лица к окну и только тогда осознала, что за стёклами — кромешная, густая темнота.

Часы в углу монитора показывали без двадцати минут полночь.