Следующее утро началось с того, что в полусне пришлось нащупывать под подушкой вибрирующий телефон. Сознание возвращалось медленно, увлекая за собой обрывки тревожных снов: треснувшая чашка, ледяной привкус фарфоровой визитки и навязчивый шёпот: «…должна быть готова, человечишка…».

Сообщение оказалось кратким, как выстрел: «Склеп №13. Навестите менеджера. 9:00. Зубенко».

В животе похолодело. «Навестите менеджера» — звучало столь же зловеще, как и в первый раз. Михаил Зубенко. Тот самый менеджер среднего звена из мира нечисти, чей кабинет располагался в склепе, а инструментом работы служили отнюдь не отчёты, а сгустки самой что ни на есть настоящей тьмы.

Город за окном выглядел подчёркнуто нормальным, почти нагло беззаботным. Солнце играло в стёклах безвкусных хрущёвок, а воздух пах талым снегом и обещанием скорой весны. Пришлось ехать на сипящем «Логане» через этот спокойный, дневной Зареченск, и всё сильнее крепла мысль о предательстве, о пересечении незримой границы между мирами. С собой я везла собственный страх, тёмные тайны и медный амулет на шее, внезапно ставший тяжёлым, как гиря.

Старое кладбище встретило привычным запустением. Склеп №13 ничуть не изменился: та же дверь, напоминавшая могильную плиту, покрытая мхом и граффити «Приватность — наше всё». Толчок — и тяжёлое полотно древесины с скрипом поддалось, впуская внутрь.

Обстановка тоже осталась прежней. Всё тот же большой красный ковёр, ярким пятном лежавший на холодном каменном полу. Два кожаных кресла, стоявшие друг напротив друга с неестественной, почти ритуальной точностью. На стене — портрет какого-то важного покойника в золочёной раме, чей взгляд, казалось, следил за каждым движением.

И посреди всего этого — он. Михаил Зубенко, мужчина лет сорока в идеально сидящем костюме, смотревшийся здесь столь же естественно, как иностранец в оперном театре. Но сегодня что-то изменилось. Обычно безупречно спокойный, сейчас выглядел озабоченным. Пальцы нервно перебирали край стола, а во взгляде читалось непривычное напряжение.

— Ксения Валерьевна, — голос прозвучал чуть натянутее обычного. — Благодарю за находчивость.

Жестом пригласил в кресло. Опустилась в кожаную обивку, ощущая, как холод проникает сквозь джинсы.

— Мне стало известно о... неприятном инциденте, — начал он, тщательно подбирая слова. — С Лю Цзы. Жестоко. Очень жестоко. Приношу соболезнования.

Он знал. Безусловно, знал. Либо от Аделаиды, чья ненависть к «синеволосой выскочке» не была секретом, либо через служебные каналы «Полуночника». Эта осведомлённость пугала больше самого события.

— Ситуация, — продолжил Зубенко, — становится... нестабильной. Над городом сгущаются тёмные силы, Ксения Валерьевна. Силы, с которыми в одиночку не справиться. Даже с фамильяром. Даже с... наследством.

Взгляд на мгновение скользнул по шее, где под свитером прятался медный кружок. Внутри всё сжалось.

— Хочу предложить вам защиту, — сказал он, и голос приобрёл новые, бархатисто-угрожающие нотки. — Покровительство «Полуночника» и моё лично. Мы можем оградить от подобных... вторжений. Обеспечить безопасность. Помочь разобраться с вашим потенциалом.

Сделал паузу, позволяя словам повиснуть в затхлом воздухе склепа.

— Всё, что нам нужно взамен — это ваша лояльность. Открытость. Доверие.

Слова были правильными, обтекаемыми, почти заботливыми. Но интонация... Интонация оставалась плоской и железной, как лезвие гильотины. Это не было предложение. Это был ультиматум, тщательно замаскированный под дружескую помощь. Он не просил — требовал. Требовал доступа. Требовал контроля.

«Не могут забрать силой, — пронеслось в голове. — Только если сама не отдашь».

— Мне... нужно подумать, — удалось выдавить, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Конечно, — кивнул он, но в глазах не было понимания. Лишь холодный расчёт. — Но время, к сожалению, работает против нас. И против вас. Не затягивайте с решением.

Выйдя из склепа, услышала за спиной тихий, но окончательный щелчок захлопнувшейся двери. Утреннее солнце слепило глаза, но не давало тепла. Вместо ожидаемого облегщения на душе лежал тяжёлый, холодный камень. Его слова звучали правильно, логично, даже разумно. Но за ними скрывалось нечто иное — не желание помочь, а жажда обладания. Контроля.

Это не было предложением защиты. Это была расставленная сеть. И самое ужасное заключалось в том, что часть меня, измотанная и напуганная, уже готова была в неё шагнуть.

Идея проследить за Зубенко, без сомнения, входила в топ-5 самых идиотских решений жизни — наравне с согласием заплатить за Мару собственным сном и попыткой починить розетку мокрыми руками в семилетнем возрасте. Но что поделать, если именно безумные идеи заставляют кровь бежать быстрее, а сердце — выбивать похабный ритм, где рифмуются «смерть» и «дьявольская прыть».

Решение созрело мгновенно, едва покинула склеп-офис. Оно засело в подкорке — колючее и настырное, словно заноза. Зубенко что-то скрывал. Нет, точнее — он излучал тайну, подобно тому самому гранату с «послевкусием», о котором говорила Аделаида. Если он действительно замешан в истории с амулетом и нападении Лю Цзы, то его «предложение» являлось не помощью, а частью тщательного плана. А планы, как известно, лучше всего изучать в момент их исполнения.

Вот и пришлось провести почти десять часов на холодной каменной ограде старого кладбища, кутаясь в воротник куртки и стараясь дышать как можно тише, прерываясь лишь на редкие перекусы и короткие визиты в ближайшую забегаловку по нужде. Вечерний Зареченск медленно погружался в синие сумерки. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на асфальт длинные, искажённые тени, в которых так и чудилось какое-то недоброе движение. Воздух стал резким, пропахшим морозной сыростью и дымом из далёких труб. Четыре часа непрерывного ожидания. Ноги затекли, спина ныла, а в голове вертелся навязчивый вопрос: «Ксюша, ты вообще понимаешь, что делаешь?»

Знания, если честно, находились на уровне «чайника, прочитавшего инструкцию к атомному реактору». Теорию поглощала запоем в своей квартире-филиале сумасшедшего дома. Одна из книг, «Скрытность и маскировка для начинающих нарушителей», настоятельно рекомендовала «визуализировать себя частью ландшафта, растворяя собственное присутствие и сводя ауру к минимуму». Упорно визуализировала. Представляла себя мшистым камнем, старым деревом, призраком, затерявшимся среди других призраков. Периодически закрывала глаза, пытаясь ощутить ту самую «искорку» внутри и заставить её угаснуть, сжаться в крохотную, невидимую точку. Получалось, скажем так, с переменным успехом. В лучшие моменты казалось, будто стала невидимкой, в худшие — просто дурой, корчащей рожицы от усердия на кладбищенской ограде.

Параллельно приходилось «сканировать» округу на предмет магической активности — ещё один полезный навык из категории «как не стать чьим-то ужином». Пока что сенсоры улавливали лишь фоновый гул города: сонную, ленивую энергию домов, скучные биоритмы редких прохожих и мощный, вечный поток от Камня Смотрящего, сегодня ощущавшийся как отдалённое тёплое присутствие где-то за спиной. И абсолютную тишину из склепа №13 — глухую, непробиваемую, словно его стены были сложены из свинца и безразличия.

И вот, когда на телефоне высветилось без десяти десять, дверь склепа наконец сдвинулась. Сначала появилась узкая полоска света, а затем из неё вышел он. Михаил Зубенко. Один. В свете уличного фонаря его безупречный костюм выглядел почти сверхъестественно чистым и гладким на фоне потрёпанных надгробий. На ходу поправлял манжеты свежей, белоснежной рубашки, а движения оставались такими же отточенными и безжизненными, как у заводной куклы. Не огляделся, не проявил ни малейших признаков настороженности. Просто развернулся и зашагал прочь от кладбища чётким, быстрым шагом человека, твёрдо знающего свой путь.

Адреналин ударил в голову, смывая усталость и сомнения. Всё внутри зазвенело. Действуя почти на инстинктах, пришлось спрыгнуть с ограды и рвануть за ним, стараясь ступать как можно тише и держаться в тени. Снова сжала свою искорку, пытаясь превратиться в тень, отброшенную фонарём, в порыв ветра, в шелест прошлогодней листвы под ногами. Он шёл, не оборачиваясь. Проминовали несколько тихих улочек, свернули в промзону, где окна цехов смотрели на мир слепыми глазницами, а воздух пах ржавчиной и остывшим металлом.