Тело ныло — каждый мускул, каждый сустав. Боль в запястьях и рёбрах стала не острой, а разлитой и глубокой, будто после избиения палками. Но физическая боль оказалась ничем по сравнению с внутренней опустошённостью. Чувствовала себя старой, бесконечно старой и уставшей, словно прожила не одну ночь, а десятки лет в аду, который теперь пришёл вместе в реальный мир.

Понимала: Васька был прав на все сто. Лю Цзы не просто «посмотрела» сон — она его съела, высосав всё, что могла. И выбрала специально самое больное и сокровенное: образ Аристарха, тоску, несбывшиеся надежды. Осквернила их, изнасиловав собственную мечту и превратив в орудие пытки.

Сидела, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться, но холод шёл изнутри. Смотрела на бледные пальцы с синеватыми ногтями и думала — остался лишь пустой сосуд, треснувший по швам и готовый рассыпаться от первого прикосновения. И тишина. В голове, в сердце — полная, оглушительная тишина, как после взрыва. Пепелище.

Сидела за кухонным столом, пока время вокруг застывало. Свет за окном медленно менялся с серого на грязно-белый, но внутри продолжала царить та же неподвижная, выжженная пустыня. Уставилась в белёсую стену перед собой, видя не её, а обрывки кошмара, впивавшиеся в сознание, словно занозы.

Сначала — солнце. Тепло его руки на коже. Вкус кофе и его губы. Ощущение полной, абсолютной безопасности, какой не знала никогда в жизни. Это было так реально, так желанно. Собственная психика, самые потаённые фантазии, которые и сама боялась признать, оказались использованы как приманка. Лю Цзы не просто вошла в сон — она нашла самую уязвимую, незащищённую часть, истосковавшуюся по теплу, близости, по тому, чтобы кто-то смотрел не как на курьера или Наследницу, а просто как на женщину. И эту часть вытащила на свет, обласкала, а затем надругалась над ней.

Самым страшным оказалось даже не физическое насилие, не боль, что до сих пор ныла в костях. Самым страшным стало предательство. Пусть и ненастоящее, срежиссированное. Образ Аристарха, его улыбка, его прикосновения — всё оказалось осквернено, запачкано той тварью. Теперь, пытаясь вызвать в памяти его лицо, первым всплывало искажённое гримасой, слишком широкая улыбка и пустые чёрные глаза. Она отравила самый чистый источник надежды, взяла тоску по нему и превратила в орудие пытки.

Теперь понимала с кристальной, горькой ясностью: произошло не просто «отдавание сна». Меня выскоблили изнутри, ограбили, осквернили. Магия снов оказалась не метафорой и не красивой сказкой, а реальным, жестоким обменом энергией, где чувства, воспоминания, сама душа становились валютой. И я, глупая, наивная, заплатила по самому высокому курсу — отдала не просто ночь отдыха, а кусок доверия, способности мечтать, веры в хоть какое-то светлое будущее.

— Ну что... — прошептала с горькой, едкой иронией, обжигавшей изнутри, словно кислота. — Зато я помогла Маре. Как и просил Смотрящий.

Но тут же встал вопрос: а была ли это воля Камня? Тот холодный, безэмоциональный голос, вбивший в мозг приказ? Или же всё это — собственная глупость? Желание быть героиней, значимой, не просто винтиком в системе «Полуночника»? Полезла на рожон, движимая жалостью и смутным чувством долга, и оказалась использована, как дура. Возможно, Камень лишь указал на возможность, а выбор — этот идиотский, самоубийственный выбор — был целиком моим.

Потянулась к телефону в кармане пижамы, пытаясь нащупать хоть какую-то связь с внешним миром. Экран оказался холодным и безразличным — ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Листала ленту, но глаза скользили по буквам, не воспринимая смысла. Зашла в чат с Аристархом: последним висело сухое сообщение о вылете три дня назад. Больше ничего. Лишь тишина. Взгляд упал на время — семь утра. Где он сейчас? Спит в палатке среди узбекистанских гор или тоже бодрствует, роясь в древних камнях ради чёртовой монеты? Он не знал. Не знал, что его курьерша — его... кто вообще? Никто. Не знал, что никто только что пережила ад, где ему отвели главную роль.

Одиночество накатило тяжёлой, физически ощутимой волной, заставив согнуться и обхватить себя руками. Оставалась совершенно одна в этой уродливой серой реальности — со своей болью, опустошением и последствиями собственной глупости.

И тут что-то тёплое и пушистое мягко ткнулось в руку. Дёрнулась, но это оказалось не ударом, а прикосновением. Васька. Запрыгнул на стол, нарушив оцепенение своим появлением. Его обычная насмешливая маска исчезла, уступив место огромным, серьёзным зелёным глазам, полным невысказанной сложности.

— Я тоже виноват, Ксюша, — тихо прозвучал его голос, обычно язвительный, а теперь хриплый и усталый. — Я же должен защищать тебя. И объяснять. А не орать, как продавщица на рынке.

Прижался всем тёплым, живым боком к холодной руке. Его шерсть оказалась мягкой и удивительно тёплой. Замурлыкал — но не ленивым, довольным мурлыканьем, а низким, ритмичным, почти вибрирующим, исходящим будто из самой его сути. И слегка задрожал.

И вдруг почувствовала. Сначала — лёгкое покалывание в пальцах. Затем волна тепла, настоящего, глубокого тепла, пошла от точки соприкосновения с его телом вверх по руке, разлилась по плечам и груди, достигая того ледяного камня в солнечном сплетении. Это было не просто физическое тепло, а ощущение... жизни. Той самой жизни, что оказалась почти вычерпана изнутри. Словно глоток чистой воды в пустыне. Мурашки побежали по коже, и непроизвольно вздохнула глубже — впервые с момента пробуждения.

Стало лучше. Почувствовала себя не хорошо, не исцелённой, но лучше. Острый, режущий край опустошения чуть сгладился. Почувствовала, что ещё не совсем опустела.

А Васька... Васька вдруг обмяк. Его мурлыканье оборвалось. Тяжело лёг на стол, хвост бессильно упал, вытянувшись в прямую «колбаску». Выглядел так, будто его выключили.

— Всё... — прошептал едва слышно, голос лишённый всякой энергии. — Я... я теперь буду спать дня три... без задних ног... Больше так не делай... дура...

Не договорил. Глаза закрылись, и он, казалось, мгновенно провалился в сон, его бока едва заметно вздымались в тяжёлом, неестественном для кота дыхании.

Он поделился своей силой. Своей жизненной энергией. Просто чтобы... согреть. Дать опору. Ценой собственного истощения.

Медленно подняла голову, глядя в окно на просыпающийся Зареченск. Серые крыши, унылые пятиэтажки, грязное небо — но теперь, сквозь пелену усталости, боли и опустошения, впервые за долгое время шевельнулось нечто иное.

Это была ещё не надежда, а холодная, яростная решимость. Острая, как лезвие.

Больше не хотела быть пешкой, разменной монетой в чужих играх, жертвой, которую можно безнаказанно обмануть, использовать и выбросить. Устала чувствовать себя беспомощной — и перед нечистью, и перед богами, и перед собственными слабостями.

Лю Цзы показала цену слабости. Васька показал цену силы — и то, что ею можно делиться.

Нужно было научиться защищаться. Не для того, чтобы произвести впечатление на Аристарха, не для одобрения Михаила Зубенко, Чернобога или кого там ещё, а ради себя. Чтобы больше никто и никогда не мог вот так просто вломиться в разум, в сны, в душу и разорить их.

Взгляд упал на куртку, висевшую на стуле. Там, в кармане, лежал камень Смотрящего — не просто оберег или бездушный артефакт. Он говорил, направлял. Возможно, был не только щитом, но и ключом к той силе, что позволит не просто выживать в этом безумном мире, а диктовать в нём свои условия.

Сжала кулаки. Впереди был день. А потом — снова ночь. Но следующая ночь будет уже другой. Её предстояло сделать другой.

…Но контроля и не хотелось. Желалось именно этого — полной потери себя, головокружительного падения. Хотелось отдаться ему так же безраздельно, как он отдавался мне. Сместившись, позволила губам повторить путь его губ. Целовала плечо, чувствуя под ними напряжение дельтовидных мышц. Провела языком по его соску, подражая ему, и он резко вдохнул, его пальцы впились в волосы — не больно, но властно. Опускалась ниже, целуя живот, ощущая, как мышцы пресса напрягаются под губами. Его кожа пахла кожей, потом, дымом от костра и чем-то неуловимо мужским, опьяняющим. Вдыхала этот аромат, жаждая запомнить, чтобы он стал новым наркотиком.