Он перевернул на бок, и мы лежали, глядя друг другу в глаза, пока тела сплетались в немом танце. Его рука скользнула между ног, и прикосновение, наконец достигшее самого сокровенного, сохраняло ту же неторопливую внимательность. Он не вторгался, пальцы скользили по нежной, налитой кровью коже, изучая складки, находя те места, от которых сознание уплывало, а тело выгибалось в немой мольбе. Слышала собственные прерывистые вздохи, тихие стоны, которые невозможно было сдержать. Видела, как его глаза темнели, наполняясь такой голодной страстью, что становилось одновременно страшно и блаженно.

— Ну и хрень, Ксюша, с каких пор ты начала читать современные любовные романы, да еще и, судя по всему, фентези какое-то? Ужас.

Голос прозвучал прямо у уха — сухой, раздражённый, словно скрип ржавой двери. От неожиданности дёрнулась, и телефон едва не выскользнул из ослабевших пальцев. Сердце, замиравшее было в такт дешёвому пафосу, бешено заколотилось где-то в районе горла.

Васька восседал на спинке дивана, свесив лапы, и взирал на меня с выражением глубокого, почти профессионального презрения. Изумрудные глаза сузились до щёлочек. Слишком быстро пришёл в себя — не прошло и полдня, а он уже бодр и язвителен. А я всё ещё металась где-то между половой тряпкой и холодцом, хотя он и поделился энергией.

— У них там все принцы с взглядом «цвета ночной грозы», — продолжил кот, нарочито растягивая слова, — и мускулистой грудью, на которую они, видимо, вешают свои ордена за завоевание наивных читательниц. И все они почему-то пахнут «дымом от костра». Пожар в лесу, что ли, у них постоянный? Или они просто немытые?

Пальцы сами потянулись к кнопке на боковой грани, и экран погрузился во тьму, унося с собой многообещающее название «Он точно всего лишь принц?». В тишине квартиры повисло лишь смущённое дыхание. Щёки пылали.

— Просто хотела отвлечься от… ночи… — пробормотала, засовывая раскалённый телефон в карман джинсов. Аккумулятор был горячим, словно впитал весь мой позор. — Ой, всё, ты ничего не понимаешь. Это как мытьё полов — мозг отключается, только быстрее и иногда даже интересно.

С дивана донесся короткий, уничижительный звук — нечто среднее между фырканьем и плевком.

— Мытьё полов хотя бы даёт осязаемый результат. А это… — мотнул мордой в сторону кармана, — это интеллектуальный мастурбационный акт с отрицательным КПД. Не отвлекаешься, а просто меняешь один вид кошмара на другой. Более примитивно, согласен, но оттого не менее вредно для остатков и без того пострадавшего рассудка.

Пришлось подняться. Ноги снова оказались ватными — знакомое ощущение после той ночи, будто кто-то выкрутил все предохранители в коленях. Но сегодня к привычной слабости примешивалось новое, едкое чувство стыда. Да, вывернули наизнанку, использовали самые потаённые фантазии как дубину. Но признаваться в этом коту… Чёрт.

Не глядя на Ваську, побрела в ванную. Приглушённый свет энергосберегающей лампочки выхватил из полумрака знакомое отражение. Замерла на пороге, в очередной раз за день вглядываясь не в себя — в последствия.

На полке у зеркала лежал весь арсенал. Тональный крем, корректор, пудра, румяна — обычный набор любой женщины, желающей выглядеть лучше. Но сегодня это был не просто набор косметики. Пришло время для ритуала.

Взяла спонж, нанесла тональный крем. Густая, плотная текстура ложилась на кожу, словно штукатурка на треснувшую стену — слой за слоем, замазывая синеву, выравнивая цвет, создавая иллюзию целостности. Пудра служила маскировочной сеткой, скрывающей жирный блеск и следы ночного кошмара. Румяна стали жалкой попыткой вернуть украденный жизненный румянец, поддельным знаком здоровья.

Последним штрихом оказалась помада — выбрала самую яркую, почти агрессивно-алую. Провела по губам чёткую, уверенную линию. Это была не попытка стать соблазнительной, а проведение запрещающей границы. «Дальше — не лезь». «Я ещё здесь». «Я не жертва».

Повернулась, давая себе окончательный осмотр. В дверном проёме, как и следовало ожидать, восседал Васька. Наблюдал за всей церемонией с привычным скепсисом, но теперь в позе угадывалось не только критическое отношение, но и… вынужденное признание. Мол, хоть так, чем никак.

— Ну что, — прозвучало чуть твёрже, чем ожидалось. — Говорят, шоппинг — лучшее лекарство!

Произнесла это с той наигранной, дурацкой бодростью, которую обычно используют, сообщая о походе к стоматологу. Но внутри что-то дрогнуло — крошечный, слабый импульс решимости.

— Я в «Апельсин»!

Васька тяжело вздохнул, отчего рыжие бока взметнулись волной. Нос презрительно сморщился, однако изумрудные глаза, казалось, на мгновение смягчились.

— Ладно, — буркнул он, разворачиваясь и удаляясь вглубь комнаты с хвостом, развевающимся словно знамя. — Только, ради всех кошачьих богов, купи что-нибудь адекватное. А не очередную чёрную фигню, в которой будешь выглядеть гробовщиком на выходном. И не забудь про корм. Вкусный. Дорогой. За мои страдания и моральную поддержку.

В удаляющейся в полумрак прихожей спине прочиталось молчаливое одобрение. Лучше уж идиотский потребительский гедонизм, чем паралич в застывших простынях с попыткой не видеть за закрытыми веками искажённое улыбкой лицо Аристарха. Или то, что притворялось им.

Взяла сумку и ключи. Деньги от заказов «Полуночника» остались лежать на тумбочке — сегодня предстояло тратить собственные, остатки прошлой человеческой жизни. На новый доспех. Хлипкий, картонный, возможно. Но всё же лучше, чем ничего. Намного лучше.

Прошмыгнула сквозь подъезд, и вот дверца «Логана» захлопнулась с привычным утробным звуком, всегда напоминавшим о бренности бытия и качестве отечественного автопрома. Ключ в замке зажигания повернулся, и старый добрый двигатель после нескольких неуверенных прокручиваний ожил сиплым кашлем — словно протестовал против необходимости куда-то ехать средь бела дня, как какая-то законопослушная гражданка.

Тронулась с места, и город поплыл за стеклом. Обычный, спокойный, до тошноты нормальный Зареченск. Солнце заливает улицы тёплым, почти летним светом, играющим в стёклах безвкусных хрущёвок и слепящим глаза. Где-то на деревьях, уцелевших после последнего благоустройства, ещё держатся жёлтые листья, кажущиеся неестественно яркими, бутафорскими. Люди спешат по своим делам: женщина с авоськой, полной овощей; парень в наушниках, ритмично покачивающий головой; двое подростков, оживлённо обсуждающих что-то у подъезда. Жизнь — самая что ни на есть обычная, человеческая жизнь.

И они не знают.

Не ведают, что прошлой ночью в школе №2 демон кошмаров должна была отдать долг кому-то пострашнее, а в итоге отдала я. Не подозревают, что их сны, самые светлые и тёплые воспоминания, могут быть товаром, валютой, которую принимают в оплату за продление чьего-то уродливого бессмертия. Не догадываются, что вон тот прохожий, выгуливающий милого спаниеля, возможно, в полнолуние превращается в нечто мохнатое, лохматое и крайне недовольное системой оплаты труда и графиком отчётности в ОАО «Полуночник».

Мир чётко, бесповоротно разделился на два слоя. Вот он — верхний, серый, унылый, но такой безопасный дневной, с ценами на гречку, пробками, скукой и предсказуемостью. А под ним, словно подгнивший пол, шевелится, дышит и живёт своей извращённой жизнью тот, ночной — где пахнет озоном после магических разрядов, серой, страхом и сладковатой гнилью увядших грёз. И приходится существовать в обоих, как самому настоящему заложнику. Мост между мирами на колёсах, с изношенными амортизаторами и вечным запахом болотных кореньев в салоне.

Остановившись на светофоре, принялась вглядываться в лица водителей соседних машин. Вот в старенькой иномарке — мужчина лет пятидесяти с лицом, обветренным жизнью и, вероятно, начальством. Обычный. А вот в дорогом внедорожнике — дама с идеальной укладкой и тёмными очками. Тоже вроде обычная. Но кто знает? Может, он — тролль, умело скрывающий свою истинную сущность под личиной менеджера среднего звена? А она — тысячелетняя ведьма, развлекающая себя игрой в светскую львицу?