Приоткрыла окно. В салон ворвался тёплый воздух, пахнущий асфальтом, выхлопными газами и далёкими ароматами ушедшего лета. Воздух казался таким реальным, таким осязаемым — и таким обманчивым. Этот запах нормальности был иллюзией, тонкой плёнкой, наброшенной на истинную, пугающую суть города. Словно сладкий яд, пытающийся усыпить бдительность, заставить забыть о том, что прячется в тени, едва солнце скроется за горизонтом.

Светофор переключился на зелёный. Машина сзади нетерпеливо бибикнула. Дёрнулась с места слишком резко, и «Логан» взвыл, запротестовав против такого обращения. Продолжала путь, цепляясь взглядом за витрины магазинов, рекламные баннеры, лица прохожих. Ловила обрывки разговоров, доносившиеся через открытое окно:

— …а он говорит, ну ты поняла, цены же сейчас везде…

— …в сериале этом вчера такой поворот был, я чуть не плакала…

— …к завтра похолодание обещали, куртку надо доставать…

Цены. Сериалы. Погода. Ни единого намёка на магию, древние артефакты, вампиров с их донорской кровью в пластиковых стаканчиках или монстров, пожирающих сны. Эта обыденность действовала двояко: с одной стороны, успокаивала — мир всё ещё на месте, не рухнул окончательно в хаос магии и ужаса; с другой — безумно раздражала. Чувствовала себя инопланетянкой, случайно высадившейся в чужом, слишком примитивном мире, где все помешаны на сиюминутных, ничтожных проблемах, совершенно не подозревая, какая хрупкая грань отделяет от настоящего кошмара.

Тёплый воздух, ласкающий лицо, казался откровенным предательством — таким нежным, таким беззаботным. Тогда как внутри всё оказалось выжжено дотла, опустошено и засыпано пеплом. Машина велась на автопилоте: повороты, перестроения — всё происходило само собой, пока сознание оставалось там, в кабинете завуча, где было дано роковое согласие. Где собственная наивность превратила самые сокровенные чувства в изощрённое орудие пытки.

Снова остановившись на перекрёстке, увидела в отражении бокового зеркала собственную бледную, напряжённую физиономию. Глаза, искусно подведённые «новым доспехом», смотрели с выражением, где усталость смешивалась с полным отчуждением. Была призраком в этом солнечном мире — всего лишь тенью, отброшенной вчерашним кошмарным действом.

И всё же, по мере приближения к огромному стеклянно-бетонному моллу «Апельсин», внутри начало шевелиться нечто, отдалённо напоминающее надежду. Или хотя бы простое любопытство. Возможно, этот примитивный потребительский ритуал — «иди купи себе какую-нибудь яркую безделушку» — действительно становился тем самым якорем, что не даёт окончательно уплыть в тёмные воды безумия? Пусть даже бегством — но бегством к жизни. К той самой простой, глупой, но невероятно желанной нормальной жизни.

Свернула на парковку, отыскала свободное место и заглушила двигатель. Наступившая внезапно тишина оглушила. Солнце по-прежнему припекало крышу машины, а где-то неподалёку беззаботно смеялись дети.

Сидела в металлической скорлупе на границе двух миров, пытаясь заставить себя открыть дверь и шагнуть в этот храм сиюминутных радостей. Задача оказалась почти столь же сложной, как шагнуть в пасть к демону — по крайней мере, те были честны в своих намерениях. Тогда как этот яркий, солнечный, обыденный мир… он лишь притворялся безопасным.

«Апельсин» встретил оглушительной какофонией бытия. Громкая, бессмысленная музыка, доносящаяся отовсюду, визг детей, гул голосов, назойливый шёпот рекламных объявлений. Воздух стоял густой и сложный — парфюмерная взвесь из тысяч пробников, смешанная с запахом жареного теста из фуд-корта и лёгким оттенком человеческого пота. Застыв у входа, чувствовала, как этот шумовой вихрь пытается сорвать свеженанесённый «доспех», обнажив дряблую, испуганную натуру.

Ноги сами понесли в сторону отдела косметики — инстинктивно, словно животное, тянущееся к соли. Стеллажи, уставленные банками, склянками, блестящими тюбиками, напоминали алтари в храме иллюзий. Бродила между ними, скользя пальцами по прохладному пластику упаковок. Взгляд выхватывал самые ядовитые, самые «кричащие» оттенки помад — кислотно-розовые, кроваво-красные, почти чёрные с фиолетовым отливом. Подсознательно искала цвет — тот самый, что был украден прошлой ночью, выкачан вместе с энергией и ощущением безопасности. Хотелось вернуть его силой, нарисовать на губах дерзкое заявление о том, что ещё жива, чёрт побери.

Взяла с полки тестер парфюма с многообещающим названием «Экстаз» и брызнула на запястье. Поднесла к носу — цветочная сладость, капля ванили, что-то древесное… Плоско. Безжизненно, словно картонка, пропитанная дешёвым ароматизатором. После удушающего сложного коктейля из крови, мёда и увядших цветов, что витал вокруг Лю Цзы, эти духи казались детской присыпкой. Не могли перебить, не могли перекрыть тот запах, что въелся в самую подкорку, став частью нового обонятельного ландшафта.

Уже тянулась к флакону с чем-то более терпким, когда ощутила на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Обычно в таких местах смотрят продавцы-консультанты с голодными глазами, но этот взгляд оказался иным — старым. Очень старым.

Медленно обернулась.

— Ксения, милая! Какая встреча!

Голос звучал сладко, но с липкой, неискренней радостью. Передо мной стояла Аделаида Людвиговна — не та ослепительная, пышногрудая версия с бала нечисти, успевшая напиться донорской крови, а оригинальная дряхлая старуха из особняка на Садовой. Была одета в строгий старомодный костюм тёмно-синего цвета с белоснежной блузкой, выглядывавшей из-под высокого воротника. На плече висела сумочка с костяной ручкой, смотревшаяся в этом царстве глянца и неона таким же анахронизмом, как каменный топор. Кожа, напоминающая старый фарфор с паутиной трещин, была натянута на острых скулах. А глаза… те самые маленькие, чёрные, словно изюминки, пылали знакомым ненасытным голодом, который не мог скрыть даже самый консервативный костюм.

— Но на вас лица нет, дорогуша, — продолжила она, прищурившись. Взгляд скользнул по лицу с хищной дотошностью. — Прямо тень от вас осталась. Неужели вляпались в какую-то… историю?

Что-то внутри дрогнуло. Словно плотина, так тщательно выстраиваемая весь день из макияжа, наигранной бодрости и попыток думать о шопинге, дала трещину. Может, сказалось осознание, что передо мной стоит нечеловеческое существо, по умолчанию понимающее природу «историй», в которые можно «вляпаться» в нашем общем тёмном мире. А может, просто накопившаяся усталость. Но в горле встал ком, а глаза предательски наполнились влагой.

Отступила на шаг назад, неуклюже опершись спиной о стойку с парфюмерией. Флаконы зазвенели, словно предупреждая о моей неловкости.

— Я… — голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Доставка была… Игрушки. Маре.

Аделаида Людвиговна не проронила ни звука. Просто стояла, положив высохшие, почти скелетированные пальцы на костяную ручку сумочки, и слушала. Её взгляд был лишён насмешки — лишь холодный, аналитический интерес, словно изучала редкий и не совсем приятный экземпляр насекомого под лупой.

И тут меня понесло. Слова полились сами собой — бессвязные, обрывочные, вырывающиеся наружу вместе с болью и унижением, которые тщетно пыталась похоронить в себе.

— Камень… Камень Смотрящего приказал помочь. Не могла просто уйти… А там была Лю Цзы… И Мара должна была ей… долг… грёзы детей… А я… предложила вместо неё… своим сном заплатить…

Говорила, сбивалась, начинала снова, чувствуя, как жар стыда и отчаяния разливается по щекам. Рассказала всё — о том, как Лю Цзы вошла в сон, нашла самое больное и сокровенное, использовала это.

— …и она вошла в него, — голос окончательно сорвался, превратившись в шёпот. Смотрела куда-то мимо Аделаиды, в яркую бездушную витрину, но видела совсем другое. — В мой сон. Использовала… его. Его образ. Улыбку. Сделала всё это… грязным. Больным. И теперь… теперь при попытке вспомнить его лицо видится её ухмылка. Отравила самые… самые чистые воспоминания. То, что принадлежало только мне. Украла и надругалась над ними.