Замолчала, тяжело дыша. В ушах стоял оглушительный звон. Только что вывернула перед древней упырицей свою свежую, кровоточащую рану. Глупость? Возможно. Но это оказался тот самый крик души, что больше не мог оставаться внутри. Обращённый не столько к ней, сколько ко всему миру, ночному Зареченску, самому себе — смотрите, во что превратили? Смотрите, что сделали?

Аделаида Людвиговна несколько секунд хранила молчание. Её маска оставалась неподвижной. Затем медленно, с лёгким цоканьем языка, покачала головой. В чёрных глазах-изюминках мелькнуло нечто — не сочувствие, а скорее понимание. Признание некоего универсального, печального закона.

— Ах, — наконец произнесла она, и голос потерял слащавые нотки, став ровным и сухим, словно пыль в склепе. — Значит, виновата Лю Цзы… Питаться чужими грёзами — это так… вульгарно.

Слово было произнесено с леденящим презрением, от которого по спине пробежали мурашки. В тоне не звучало ни капли сочувствия к страданиям — лишь глубокая, аристократическая брезгливость к методам оппонента.

— Настоящий аристократ, — продолжила Аделаида, поправляя несуществующую прядь волос, — предпочитает более утончённые яства. Энергия страха, выдержанная в подвалах столетиями… Отчаяние, замешанное на потере… осознание тщетности бытия, выпаренное из долгой, безнадёжной жизни… Вот это — изысканно. А это… — мотнула головой в мою сторону, словно демонстрируя наглядное пособие, — дешёвый фаст-фуд для духовного сброда. Такой же безвкусный, как эти… — взгляд скользнул по полкам с яркими палетками теней, — кричащие цвета.

Внутренне нельзя было не согласиться, однако тут же вспомнился бал. Та самая Аделаида, с жадным, отчаянным надрывом осушавшая стаканчики с донорской кровью, словно последнюю влагу в пустыне. Уж кто-кто, а она точно не отличалась разборчивостью, когда дело касалось утоления голода. Мысль пронеслась обжигающей волной иронии, однако высказать её, разумеется, не посмела. Стоя перед древним существом, чувствовала себя букашкой, которую пока ещё терпят.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Аделаида Людвиговна сделала резкий, уверенный шаг вперёд и с неожиданной стальной силой вцепилась тонкими, но цепкими пальцами в локоть. Прикосновение оказалось прохладным, почти холодным, отчего по коже побежали мурашки.

— Но хватит о грустном, — отрезала она, и в голосе вновь зазвучали повелительные нотки. — Вижу, вам необходимо развеяться. Не откажите старушке в удовольствии составить компанию.

Застыла в ступоре, не в силах ни вырваться, ни произнести что-либо внятное. Сознание отчаянно пыталось переварить ситуацию: минуту назад выворачивала душу перед упырицей, а теперь та предлагает совместный шопинг? Какая-то сюрреалистичная, извращённая терапия.

— Шопинг — действительно лучшее лекарство от дурных снов, — продолжала она уже мягче, но с прежней неумолимой настойчивостью, поворачивая от парфюмерной стойки и направляя вглубь торгового зала. — И от дурного вкуса тоже. Пойдёмте, детка, покажу, как нужно тратить деньги с пользой для души. И для защиты ауры, разумеется.

И повела. Пришлось идти рядом, словно заводная игрушка, почти не чувствуя ног. Сопротивление, воля, и без того ослабленные пережитым кошмаром, растворились в этой уверенной, почти материнской… или, скорее, хищнической хватке. Было одновременно странно и пугающе.

Но сквозь весь шок и недоверие пробивалось другое, неожиданное чувство — облегчение. Чёрт возьми, самое настоящее облегчение. Кто-то — пусть древний, опасный и явно преследующий собственные цели — взял ситуацию под контроль. Кто-то сильный. Теперь не приходилось принимать решения, не нужно было пытаться собрать себя по кусочкам. Оставалось просто идти и позволить этому причудливому гиду вести по яркому, бездушному лабиринту «Апельсина».

Украдкой взглянула на её профиль: тонкая кожа, почти безгубый рот, седые волосы, собранные в тугой пучок. И одновременно — идеально прямая спина, властный поворот головы, нестерпимо живой и голодный взгляд. Это сочетание дряхлости и несокрушимой силы сбивало с толку. Напоминала древний потрескавшийся саркофаг, из которого сочилась невыносимо мощная тёмная энергия.

И пришлось позволить себя вести. Потому что в глубине души, под всеми слоями страха и недоверия, понимала: этот странный опасный альянс, возникший у парфюмерной стойки, — не капитуляция. Всего лишь первая робкая попытка контратаки. Пусть и с помощью весьма сомнительного союзника.

Состояние можно было описать как «ошеломлённая покорность». Шла рядом с Аделаидой Людвиговной по сияющим гулким коридорам «Апельсина», наблюдая, как мир медленно, но верно меняет очертания. Вернее, не мир, а собственное восприятие. То, что минуту назад было просто торговым центром, теперь превращалось в гигантскую витрину, за которой скрывались тысячи историй, энергий и потенциальных опасностей.

Аделаида, не выпуская локтя, вела себя как полновластная хозяйка этого, с позволения сказать, «храма». Её острый безжалостный взгляд выхватывал малейшие детали, а комментарии сыпались словно из рога изобилия, наполненного ядовитым цинизмом и древней мудростью.

Зашли в первый попавшийся бутик одежды, где воздух пах дорогим парфюмом продавщиц и новым текстилем. Аделаида направилась к стойке с блузками и, не удостоив взглядом ценники, взяла одну из якобы шёлковых. Зажала ткань между большим и указательным пальцами, потеребила — и с выражением лица, будто понюхала протухшую рыбу, бросила обратно.

— Этот шёлк? — фыркнула так громко, что продавщица у кассы подняла на нас удивлённый взгляд. — Фу, синтетика. Дешёвая подделка. Настоящий шёлк, вытканный призрачными шелкопрядами из Лисьих Гор, звенит, как колокольчик, при прикосновении. А этот… — снова ткнула пальцем в несчастную блузку, — молчит. Как мертвец, высушенный за трапезой добрый молодец, хи-хи.

Последнее произнесла с горловым сухим хихиканьем, от которого по спине побежали мурашки. А в голове уже рисовались образы этих «призрачных шелкопрядов», и становилось ясно, что познания в текстильной промышленности оказались до смешного ограниченными и приземлёнными.

Провела дальше, к стойке с аксессуарами. Внимание привлекли перчатки из мягкой коричневой замши — взяла их, погладила, словно проверяя температуру живого существа, и кивнула.

— Вот это уже лучше. Качество посредственное, но намерение верное. — Повернулась и протянула перчатки. — Примерьте. Нужна осенняя защита, детка. И не только магическая.

Надела почти на автомате. Перчатки сидели идеально, мягко облегая пальцы, оказались тёплыми и удивительно… уютными.

— Правильный вид — это тоже доспехи, — продолжила Аделаида, изучая пронзительным взглядом. — Собранный внешний вид, намёк на стиль и уверенность посылают миру определённый сигнал. Вы перестаёте выглядеть жертвой. А значит, привлекаете меньше… внимания. Особенно того, что питается страхом и неуверенностью. Всякие синеволосые выскочки обожают лёгкую добычу.

Не стала ждать ответа, подозвала продавщицу и, не глядя на чек, расплатилась наличными из старой, но явно дорогой кожаной сумочки. Попытка возразить была остановлена одним взглядом. Это не являлось жестом доброй воли — скорее инвестицией. Вот только готова ли была выплачивать дивиденды?

Следующей остановкой стал ювелирный магазин. Блеск золота и холодное сияние бриллиантов под софитами всегда действовали гипнотизирующе, однако теперь, под руководством Аделаиды, это место стало напоминать арсенал или, на худой конец, аптеку с весьма специфическими медикаментами.

Остановились у витрины с камнями. Аделаида указала на серьги с аметистами.

— Видите? Фиолетовый — цвет интуиции. Неплохо отводит мелкие сглазы, зависть коллег по офису, сглаживает бытовые конфликты. Но для чего-то серьёзного — бесполезная безделушка. Пыль в глаза для тех, кто играет в духовность.

Взгляд скользнул по прилавку, остановившись на кулоне с крупным тёмно-красным гранатом. Попросила консультанта достать украшение. Когда камень оказался в руках, на мгновение закрыла глаза, словно прислушиваясь.