— А вот это уже интереснее, — прошептала, протягивая кулон. — Держите. Чувствуете?

Взяла его. Камень оказался не холодным, как ожидалось, а… тёплым. Словно только что сняли с чьего-то тела. От него исходила лёгкая, почти незаметная вибрация.

— Он тёплый, — неуверенно констатировала.

— В нём ещё есть жизнь, — поправила Аделаида. — Вынули из породы не по правилам. С кровью. Без должных ритуалов, без благодарности земле. Такие камни помнят боль — земли, того, кто их добывал. Впитывают её, как губка. И могут передать обидчику. Или владельцу, если окажется слишком слаб, чтобы усмирить. — Внимательно посмотрела. — Пока рано с таким. Но знать полезно.

Почти швырнула кулон обратно на бархатную подушечку. Восприятие окружающего мира снова перевернулось. Теперь каждый предмет, каждая вещь становилась не просто объектом, а носителем энергии, истории, потенциала. Этот блестящий бездушный молл оказался гигантским складом магических артефактов, пусть большинство из них были низкого качества или, как тот гранат, с опасным «послевкусием».

Смотрела на стеллажи с одеждой, витрины с украшениями — и постепенно открывалась их глубинная, скрытая от обывателей суть. Это был не просто потребительский рай, а настоящее поле битвы, где правильный выбор «доспехов» мог спасти если не жизнь, то хотя бы остатки душевного спокойствия. Новая опасная спутница оказалась куда более проницательным гидом, чем можно было предположить. Учила не просто одеваться, а выживать. И её уроки оказывались увлекательнее любого романа про мускулистых принцев.

После ювелирного и ещё пары бутиков, где Аделаида с одинаковым презрением отвергала «китайский ширпотреб» и одобрительно кивала в сторону качественных, пусть и не самых модных вещей, внезапно объявила:

— Кажется, пора подкрепиться. Мой энергетический уровень требует… пополнения. И вам, детка, не помешает. Всё ещё выглядите как призрак, которому случайно выдали тело и вы теперь срочно пытаетесь с ним совладать.

Повела в кофейню, затерявшуюся среди бутиков. Место оказалось стильным — бетонные стены, медные трубы, бархатные диванчики. Густой соблазнительный аромат свежемолотых зёрен витал в воздухе. Уселись у столика в углу, и Аделаида, не удостоив взглядом меню, заказала два эспрессо.

Когда прибыли крошечные чашки, с отвращением посмотрела на чёрную маслянистую жидкость, затем с решительным видом положила один, второй, третий кусок сахара и принялась энергично размешивать.

— Гадость невыносимая, — проворчала, — но приходится терпеть. Кофеин — дешёвый энергетик для уставшей ауры. Быстро, эффективно, но с ужасным послевкусием.

Я молча отхлебнула свой эспрессо без добавок. Напиток оказался горьким и крепким — точь-в-точь как внутреннее состояние.

Аделаида сделала глоток сладкого кофе и поморщилась, будто глотая микстуру.

— Вся эта «новая нечисть» вроде Лю Цзы… — голос приобрёл язвительные металлические нотки. — Строят из себя бизнес-леди, осваивают маркетинг, создают «бренды», а в душе остаются дикарками с папуасскими замашками. Пожирать сны… — фыркнула, и в чёрных глазах вспыхнули злые искорки. — Всё равно что есть сырое мясо, когда рядом шеф-повар, способный приготовить изысканный стейк. Безвкусица! Отсутствие ума и фантазии! Настоящее искусство — не сожрать, а преобразить. Взять тот же страх… можно выдержать в дубовых бочках столетиями, пока не превратится в нектар утончённого отчаяния. А она… просто жрёт. Как свинья.

Слушала заворожённо. В словах не звучало морального осуждения — лишь эстетическое презрение гурмана к обжоре. Пугающе, но невероятно откровенно. Не пыталась казаться доброй или справедливой — оставалась собой. В этой чудовищной искренности сквозила извращённая честность.

— И это ещё не всё… — старая упыриха заговорщицки приблизилась, почти зашептав, словно обычная бабка с почты, делящаяся свежими сплетнями. — Лю Цзы не только свинота, но и как тупая необученная псина — будет жрать, пока не станет дурно, пока кишки не скрутит от жадности. Хих.

Допили кофе, и Аделаида, словно получив заряд бодрости, снова повела по магазинам. Её энергия казалась неиссякаемой. В одном из дорогих бутиков внимание привлекло платье — длинное, облегающее, из плотного красного трикотажа. Цвет оказался не кричащим, а глубоким, словно спелая вишня.

— Примеряйте, — прозвучало как приказ, не оставляющий пространства для возражений.

Послушно взяла платье и направилась в примерочную. Ткань оказалась на удивление тяжёлой. При надевании мягко, но уверенно обтянуло фигуру, подчёркивая линии, которые давно перестала замечать в себе. Платье выглядело красивым. Сильным. Однако спина застёгивалась на крошечные капризные пуговицы, до которых невозможно было дотянуться.

В этот момент занавеска примерочной отодвинулась, и внутрь бесцеремонно вошла Аделаида.

— Ну-ка, повернитесь, — произнесла без намёка на смущение.

Пришлось повернуться спиной, чувствуя себя уязвимой и несколько глупой. Тонкие холодные пальцы ловко принялись за работу, застёгивая одну пуговицу за другой. В тесном пространстве витал запах её духов с нотками ладана и сухих трав.

— Думаете, я всегда была такой? — голос прозвучал прямо у уха, тихо, почти задумчиво.

Пришлось замереть, не зная, что ответить.

— О нет, детка, — продолжила она, и пальцы на мгновение остановились на лопатке. — Помню времена, когда на месте этого безвкусного молла шумел сосновый бор. Глухой, тёмный, пахнущий смолой и хвоей. А я… пугала заблудившихся дровосеков. Бывало, выйдешь из-за ели, вся в тенях и лунном свете, и смотришь, как у мужика глаза на лоб лезут, а сердце готово разорваться от страха. Вот это была энергия! Чистая, первобытная, без всяких примесей. А уж какой потом этот мужик сочный был… Сейчас такие будто и не рождаются уже.

С щелчком застегнула последнюю пуговицу и положила ладони на плечи, заставив поднять голову и встретиться с общим отражением в зеркале. На фоне бледного испуганного лица её фарфоровая маска казалась личиной древнего идола, хранящего вековые тайны.

— Время идёт, декорации меняются, — голос вновь стал твёрдым и безжалостным. — Леса вырубают, строят эти… стеклянные коробки. Но суть никогда не меняется. Проста, как грабли, о которые все продолжают биться лбом. Сильные пожирают слабых. Вы просто были слабы. Сегодня ночью.

Пальцы слегка сжали плечи.

— Но смотрю на вас сейчас… — пристально всмотрелась в отражение, и в глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение, — и вижу интересный потенциал. Не позволяйте всяким мерзким ублюдкам… или ублюдицам… сломать вас в первый же раз.

Повернула к себе, и взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым.

— Это лишь делает последующую победу слаще. Запомните: страх — приправа. А боль — плата за знание. Вы заплатили. Дорого. Теперь используйте полученное.

Отпустила и отступила на шаг.

— Платье берём. Красный — цвет крови и жизни. Пусть враги это знают.

Стояла, всё ещё глядя на своё отражение. На женщину в красном платье с бледным лицом, но с новым твёрдым огнём в глазах. Слова Аделаиды падали на благодатную почву, выжженную болью и унижением.

Жалость к себе — это уютное разлагающее одеяло, под которым доводилось прятаться, — сгорела дотла. Её место заняла холодная, острая как лезвие решимость. Да, пришлось заплатить собственной болью, сном, доверием. Теперь настало время потребовать сдачу. Новый опасный союзник только что вручил первый инструмент для этого — знание. И красное платье в качестве напоминания.

Наши покупки — несколько увесистых пакетов с дорогими, но, как уверяла Аделаида, «правильными» вещами — погрузили в багажник «Логана». Машина стояла на почти пустой парковке, её потрёпанный вид вызывающе контрастировал с глянцевыми иномарками по соседству. Вечер медленно спускался на город, окрашивая небо в грязновато-розовые тона. Воздух потерял дневное тепло, став прохладным и влажным, с запахом выхлопных газов и далёкого дымка.

Повернулась к Аделаиде, ощущая странную смесь благодарности, опустошения и лёгкой эйфории. Этот безумный шопинг-марафон с древней упырицей оказался лучшей терапией, чем можно было предположить. Он не стёр память о кошмаре, но отодвинул его, дал передышку и, что важнее, вручил новые инструменты — не только материальные.