Запах. Насыщенный аромат кофе и моря вдруг приобрёл сладковатый, знакомый и оттого леденящий душу оттенок — крови, мёда, увядших цветов. Едва уловимый, но неумолимо пробивавшийся сквозь идиллию, словно ядовитый газ.

Открыла глаза, глядя на Аристарха. Он улыбался, но его улыбка... стала чуть шире. Слишком широкой. Уголки губ тянулись к скулам неестественным образом.

— Что-то не так? — спросил он заботливым ласковым голосом.

— Нет... нет, всё хорошо, — прошептала, цепляясь за иллюзию, как утопающий за соломинку. Прижалась к нему, чувствуя, как счастье начинает трещать по швам, уступая место паническому, животному ужасу.

Наклонился, чтобы снова поцеловать, и в этот миг улыбка расползлась по лицу буквально от уха до уха, обнажая ряды ослепительно-белых игольчатых зубов. Глаза, ещё секунду назад тёплые и карие, потемнели, став пустыми, как чёрные озёра, а зрачки сузились в вертикальные щёлочки — точь-в-точь как у Лю Цзы.

— Спасибо за угощение, курьерка, — прозвучал голос. Но это был уже не его голос, а её — звонкий, как разбитое стекло, сладкий и ядовитый.

Идиллия рухнула в одночасье. Свет за окном погас, сменившись густой угольной тьмой. Стены комнаты поплыли, распадаясь на частицы пыли, и вместо уютной спальни мы оказались в чём-то холодном, каменном, сыром — склепе? пещере? Воздух стал спёртым, пропахшим плесенью, пылью веков и той самой сладкой гнилью.

Аристарх — или то, что лишь притворялось им, — всё ещё держал, но его прикосновения из нежных превратились в сковывающие, железные. Пальцы впились в запястья, пригвоздив к холодному каменному полу, а лицо исказилось маской злобной, ненасытной усмешки. Он был уже не человеком и не магом, а монстром, хищником, наконец поймавшим свою добычу.

— Нет... — попыталась вырваться, но движения оказались слабыми и беспомощными. — Аристарх, прошу...

В ответ прозвучал лишь сухой, трескучий смех — смех Лю Цзы.

И тогда началась пытка. Не просто убийство, а медленное, методичное уничтожение. Он не наносил ударов, а... разбирал. Пальцы, ставшие острыми, как бритвы, впивались в плоть, не оставляя ран, но причиняя невыносимую, жгучую боль. Чувствовала, как кости ломаются с глухим, отвратительным хрустом. Ощущала, как что-то тёмное и липкое высасывает жизнь, вытягивая душу через каждую пору. Это было насилие на уровне психики, энергии, самой сути существа. Он наслаждался, наблюдая, как гаснет свет в глазах, как крик застревает в горле, не находя выхода.

Пыталась бороться, вырываться, но тело оставалось парализованным ужасом и чудовищной, сюрреалистичной болью. Каждое мгновение унижения и разрушения ощущалось с мучительной чёткостью, растягиваясь в бесконечность.

И сквозь нарастающий шум в ушах, сквозь собственные хрипы и его утробный смех, послышался другой голос — тонкий, испуганный, полный вины. Он доносился будто издалека, сквозь толщу воды:

— ...Ксения... простите... она заставила меня... ей помочь... с вашим сном... я не хотела... простите, правда...

Мария Михайловна. Мара. Её шёпот стал последней соломинкой, окончательным доказательством того, что этот кошмар был срежиссирован, а самые сокровенные чувства использованы против меня.

Последним, что удалось увидеть перед погружением в окончательную, беспросветную тьму, стало его лицо — лицо Аристарха, искажённое злобной гримасой Лю Цзы. И последним звуком, прозвучавшим в сознании, оказался собственный, сорвавшийся в немом крике вопль.

Вырвалась из кошмара не плавно, не через дремоту, а будто вышвырнуло из петли на виселице. Тело дёрнулось, лёгкие с хрипом вдохнули воздух, а из горла вырвался короткий сиплый крик, больше похожий на предсмертный хрип. Вскочила на кровати с бешено колотящимся сердцем, готовым разорвать грудную клетку. Лёгкие горели, словно после марафона, а в горле застрял сухой, колючий ком, не позволяющий сделать полноценный вдох.

Схватилась за грудь, ожидая нащупать когти, рваные раны, влажную кровь. Но под тонкой тканью пижамы оказалась лишь целая, липкая от пота кожа. Холодный, противный пот покрывал всё тело, пропитывал волосы и простыню. Дрожала, как в лихорадке, мелкой неконтролируемой дрожью, а зубы выбивали дробь.

Но самым ужасным оставалась боль — не остаток сна, а реальная, физическая, глубокая. Ноющая, выкручивающая боль в запястьях, будто на них до сих пор сжимались стальные пальцы. Давящая, тупая боль в рёбрах, словно их методично ломали один за другим. И самая чудовищная — глубокая, пульсирующая пустота внизу живота, в районе солнечного сплетения, будто оттуда вырвали что-то жизненно важное, какую-то внутреннюю опору. Ощупывала себя, тыкая пальцами в тело и не веря его целостности. Оно было целым, но перестало быть своим — превратившись в чужую, разбитую оболочку.

Свесив ноги с кровати, попыталась встать, но ноги подкосились, едва не рухнув на пол. Успела схватиться за тумбочку, пока голова кружилась, а в глазах плыли тёмные пятна. Комната заливалась холодным серым светом, пробивавшимся сквозь жалюзи, — светом безжалостным и обнажающим, слишком ярким и режущим глаза. Пришлось зажмуриться, пошатываясь, словно в опьянении.

Нужно было увидеть. Убедиться.

Почти ползком выбралась из спальни и побрела в прихожую к зеркалу в полный рост над тумбой для обуви. Дорога в несколько метров показалась марафоном. Опершись ладонями о холодную стену, медленно подняла голову.

И не узнала себя.

В зеркале смотрело существо из фильма ужасов. Лицо было мертвенно-бледным, с сероватым подтоном, словно у утопленника. Но главным оказались глаза — вернее, то, что их окружало. Огромные фиолетово-синие, почти чёрные синяки залегли под нижними веками, настолько тёмные и выразительные, что казалось следом от жестоких ударов. Кожа стала сухой и стянутой, будто её долго сушили на солнце, с лёгким шелушением вокруг губ и на скулах. Волосы, обычно хоть какие-то, но живые, висели безжизненными тусклыми прядями, словно посыпанные пеплом.

Выглядела так, будто неделю продержали в сыром подвале без еды и воды, подвергая пыткам. Выглядела... высушенной. Высосанной. Потрогала лицо в отражении — кожа оказалась прохладной и странно дряблой. За одну ночь явственно похудела: пижама висела мешком, обнажая резко выступившие ключицы.

Это был не просто дурной вид после бессонной ночи, а физическое свидетельство насилия — насилия, совершённого в мире снов, но оставившего реальные, осязаемые шрамы не только на теле, но и, как чувствовалось, на самой душе.

В отражении, в глубине комнаты, мелькнуло движение. Васька. Сидел на краю дивана, неподвижный, словно изваяние. Его рыжая шерсть казалась единственным ярким пятном в сером, выцветшем мире. Не мурлыкал, не ворчал — просто смотрел. Изумрудные глаза были полны не злорадства или упрёка, а чего-то более сложного: усталой ярости, граничащей с отчаянием, и бездонной, глубокой жалости. Его молчание оказалось красноречивее любых слов, крича беззвучно: «Смотри. Смотри, во что ты превратилась. Смотри, какую цену заплатила за своё благородство».

Не выдержав этого взгляда, отвернулась от жалкого отражения и побрела на кухню. Ноги стали ватными, каждый шаг отзываясь ноющей болью во всём теле. Подойдя к раковине, осознала, что налить воду в стакан кажется невыполнимой задачей. Схватила бутылку с минералкой со стола и дрожащими, почти не слушавшимися руками с трудом открутила крышку, поднеся ко рту. Вода оказалась прохладной, но не принесла свежести — стекала по горлу, словно пыль, не утоляя тлеющей внутри жажды.

Опустилась на стул за кухонным столом, с глухим стуком поставив бутылку. Руки бессильно упали на колени. Сидела, уставившись в стену и не видя её.

Внутри царила пустота — абсолютная, всепоглощающая. Ни эмоций, ни мыслей, лишь тяжёлое гулкое эхо от только что пережитого кошмара. Пыталась вызвать в себе что-то: гнев на Лю Цзы, страх, отчаяние, даже слёзы. Но ничего не выходило. Словно все чувства, переживания и энергия были вычерпаны до дна за одну ночь, оставив лишь выжженную, засоленную землю, где уже ничего не могло прорасти.