— А, курьерка, — прошипела она, и голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Привет, давно не виделись. Но почему ты всё ещё здесь? Работа выполнена. Кыш-кыш-кыш.

Она сделала лёгкий отмахивающийся жест, будто прогоняя назойливую муху. От этого движения по коже пробежали ледяные мурашки, но сдвинуться с места так и не удалось. Внутри всё кричало и требовало бежать, однако ноги словно приросли к линолеуму, а воля оказалась скована невидимыми оковами приказа Камня.

— Мария Михайловна, — заставила себя сказать, глядя на завуча, — у вас всё в порядке?

Мара посмотрела, и в её глазах, полных страха, мелькнула искра чего-то похожего на надежду.

— Ох, Ксения... — голос дрогнул. — Не совсем. Я задолжала госпоже Цзы... Придётся отдать ей эти игрушки, а ведь в них сны ребятишек... не только плохие, но и хорошие, светлые... Я бы просто... подпитывалась ими понемногу, а вот что она сделает... я даже и представить боюсь...

— Что я ещё могу сделать? — Лю Цзы повернулась всей своей ослепляющей белизной, и улыбка стала ещё шире, ещё более неестественной. — Я их выпью. Без остатка.

Воспоминание ударило с физической силой: серебристый кролик, его визг, похожий на плач ребёнка, и тающая, иссыхающая шкурка, пока Лю Цзы и её гости вдыхали его сущность. Тошнота подкатила к горлу.

— Так, стоять! — вырвалось наружу, и собственный голос прозвучал хрипло и громко в гробовой тишине кабинета. — Может... может, я могу погасить долг за Мару?

Воцарилась пауза. Лю Цзы замерла, её змеиные глаза изучали с ног до головы с новым, живым интересом. Казалось, она впервые по-настоящему видела перед собой не просто курьера, а нечто стоящее внимания.

— Да без проблем, — наконец прозвучало, и в голосе зазвенела ядовитая игривость. — Мне всё равно, кто будет платить. Но я уже настроилась на сны... — Она прищурилась, ноздри слегка дрогнули, будто втягивая запах. — ...Заплатишь своим?

Сделав паузу, дала прочувствовать вес этих слов. Взгляд скользнул по фигуре, проникая под кожу и читая самые потаённые, сокровенные мысли.

— Хм... А твои сны... — протянула слова, наслаждаясь моментом, — они должны быть... пикантными. Чувствую... вязкий, липкий страх одиночества. Скуку, граничащую с отчаянием. И... да, конечно же... — Снова втянула воздух, зрачки-щёлочки блеснули. — ...Неразделённое, но такое сильное сексуальное желание. И эмоциональную неудовлетворённость. Вкусная, очень вкусная смесь. Особенно та часть, что связана с ним... с тем, кто сейчас так далеко.

Имя не было названо, но удар оказался настолько точным, что физически отшатнулась, словно получив удар в солнечное сплетение. Жар хлынул в лицо, а внутри всё сжалось от стыда и ужаса. Она знала. Видела. Чувствовала тоску по Аристарху, глупые несбыточные фантазии, всю ту боль и надежду, так тщательно прятавшиеся даже от самой себя. Вытащила это на свет и рассматривала, словно диковинный экспонат.

Не в силах вымолвить ни слова, стояла полностью обнажённой, ограбленной и униженной.

— Ну что? — Лю Цзы склонила голову набок, подобно хищной птице. — Согласна? Платишь своим сном? Он будет принадлежать мне.

Мария Михайловна смотрела с тревогой и, как показалось, с сочувствием. Она молчала, понимая, что любое слово может всё испортить.

Что оставалось? Бежать? Но Камень приказал помочь. Бросить Мару на растерзание после того ужаса, что виделся в её глазах? Отдать детские сны этой синеволосой змеюке? И кроме того... разве это не был шансом? Шансом доказать Камню и самому городу собственную значимость, способность быть чем-то большим, чем просто курьер? Возможностью совершить по-настоящему важный поступок в этом безумном мире?

Сделав глубокий вдох, пытаясь заглушить дрожь в коленях, наконец выдохнула:

— Да, согласна.

В тот же миг по телу разлилась ледяная волна — не метафорическая, а самая что ни на есть реальная. Она шла изнутри, из самого сердца, сковывая мышцы и замораживая кровь в жилах. Возникло ощущение потери, отчуждения, будто часть души, самую интимную территорию, только что юридически оформили и передали в чужие, безжалостные руки.

Лю Цзы улыбнулась своей леденящей душу улыбкой удовлетворения.

— Прекрасно. До скорого, курьерка. Не заставляй себя ждать.

Больше не удостоив взглядом, снова повернулась к Маре, будто выполненная роль лишила меня всякого существования.

Не помнила, как выбралась из кабинета, спустилась по лестнице и прошла длинными коридорами. Сознание вернулось лишь у «Логана», когда дрожащие руки пытались вставить ключ в замок. Ночной воздух больше не казался свежим — он стал тяжёлым, густым, а сладковатый запах крови и мёда, казалось, прилип к одежде и въелся в волосы.

Усевшись за руль, закрыла глаза и опустила голову на руль. Сделка заключена. Цена — собственный сон. И с ужасом понимала: Лю Цзы не станет тратить время на простые кошмары. Она пойдёт прямо к сердцевине, к самым больным и незащищённым местам. К тем, где был он.

Единственным утешением оставалась мысль о помощи Маре — как и приказал Камень. Но утешение это оказалось холодным и горьким, словно пепел.

Обратная дорога домой оказалась полной противоположностью пути к школе. Если тогда город казался пустым и затаившимся, то теперь стал откровенно враждебным. Ветер, прежде лишь злорадно дёргавший дверцы «Логана», теперь бил в лобовое стекло с такой силой, что каждую секунду ожидался треск. Он выл, свистел, закручивал в вихри опавшие листья, и те хлестали по металлу словно ядовитые хлысты. Сама атмосфера сгустилась, став тягучей и злой, сопротивляясь каждому движению. Фонари мигали, их жёлтый свет подёргивался, как перед смертью, отбрасывая на асфальт прыгающие уродливые тени, что тянулись к колёсам, пытаясь ухватиться и опрокинуть.

Ехала, вжавшись в сиденье, с бешено колотящимся сердцем. Каждый поворот, каждый тёмный проём подъезда казался засадой. В переулках чудились движения, в окнах — мелькание бледных лиц. Понимала, что это паранойя, но осознание не помогало. Чувство пристального взгляда было таким же реальным, как холодный руль в потных ладонях. Запах — тот самый, сладковато-гнилостный коктейль из крови, мёда и цветов — казалось, пропитал салон. Опущенное стекло лишь впустило ветер, принёсший запах мокрого асфальта и прели, что, смешавшись с кошмаром, сделало только хуже. Чувствовала себя загнанной зверюшкой, которую травит свора невидимых гончих, где единственным убежищем оставалась квартира. Клетка. Но хотя бы своя.

Влетела на парковку у дома, будто за спиной гнались фурии. Заглушив двигатель, несколько минут просто сидела в темноте, слушая, как остывает металл, и пытаясь отдышаться. Ощущение ледяной волны, прокатившейся по телу в кабинете завуча, никуда не делось. Оно осело глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, холодным тяжёлым камнем. Чувствовала себя... отмеченной. Будто поставили невидимую печать, которую теперь видели все обитатели ночного Зареченска. Добычей.

Собрав волю в кулак, выбралась из машины и почти бегом бросилась к подъезду. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая воющий ветер, но гнетущая тишина в подъезде оказалась не лучше. Воздух был насыщен запахами старого линолеума, кошачьей мочи и чего-то ещё — острого, звериного. Быстро поднялась по лестнице, на ходу роясь в кармане в поисках ключей. Руки дрожали, и долго не удавалось попасть в замочную скважину.

Наконец дверь поддалась, и, ввалившись в прихожую, прислонилась спиной к дереву, чтобы перевести дух. Тепло батарей и знакомый убогий уют на секунду обняли, но спокойствие тут же нарушилось.

С дивана на меня уставилась пара горящих изумрудных глаз. Васька сидел, свернувшись калачиком, но его поза была неестественно напряжённой, а хвост, обычно лениво подрагивающий, застыл неподвижной плетью.

Сбросив куртку и пытаясь сделать вид, что всё в порядке, направилась на кухню за водой.

— От тебя разит, Хомо Сапиенс, — раздался с дивана голос, лишённый привычной иронии, плоский и холодный. — Пахнет чужим договором. И прокисшими грёзами. Ты чем там, на работе, занималась? В бардачке магическом купалась?