Широкая лестница с полированными перилами внезапно показалась горной тропой. Каждая ступенька скрипела под ногой с таким надрывом, словно вот-вот должна была треснуть.
Наконец взгляд упал на нужную дверь с аккуратной табличкой: «Дрёма М.М. Завуч». Сердце ёкнуло — «Дрёма». Слишком прямое совпадение, чтобы быть случайным, слишком откровенное.
Глубоко вздохнув и собравшись с духом, постучала.
Из-за двери донёсся приятный, спокойный, почти материнский голос:
— Открыто!
Переступила порог, по-прежнему сжимая коробку в руках, словно утопающий — соломинку.
Кабинет соответствовал ожиданиям: уютный, даже слегка старомодный. Книжные шкафы, доверху набитые томами в потёртых переплётах, солидный деревянный стол, заваленный бумагами, здоровенный фикус в кадке. Вот только верхний свет оказался выключен. Единственным источником освещения служил напольный торшер с абажуром из тёмно-зелёного стекла, отбрасывавший мягкий, избирательный свет. Он выхватывал из мрака лишь центр помещения и стол, оставляя углы тонуть в глубоких, непроглядных, почти осязаемых тенях. Эти тени казались живыми — ползли по стенам, дышали, и невольно ловила себя на том, чтобы не смотреть в их сторону.
За столом, в кресле, сидела женщина — Мария Михайловна. На вид лет пятьдесят, строгая, интеллигентная. Волосы, убранные в тугой пучок, с седыми прядями у висков. Очки в тонкой металлической оправе. Свитер с высоким плотным воротником напоминал доспехи, последний рубеж обороны. Лицо казалось уставшим, с сеточкой морщин, говорящих не столько о возрасте, сколько о постоянном нервном напряжении. Выглядела как самый обычный педагог…
— Ксения, я полагаю? — спросила она ровным профессиональным голосом, но в его глубине уловилась лёгкая, едва слышная дрожь, словно струна, натянутая до предела.
— Да, — выдавила пересохшим горлом. — Вам… доставка.
Протянула коробку. Она кивнула и жестом предложила присесть на стул напротив. Опустилась на край, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь.
Мария Михайловна не торопясь, с какой-то странной, почти ритуальной медлительностью, открыла коробку. Её пальцы — длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями — с нежностью, граничащей с жадностью, перебирали плюшевые игрушки. Каждую брала, внимательно разглядывала, проводила пальцем по потёртому ворсу, иногда подносила к лицу, будто прислушиваясь или вдыхая аромат. Пальцы слегка дрожали. В эти мгновения строгое лицо смягчалось, становясь почти болезненно-жалостливым. Выглядела не как демон, а как коллекционер, получивший назад украденные сокровища. Или как наркоман, которому наконец доставили долгожданную дозу.
В кармане куртки завибрировал телефон. Рывком выхватила его. Сообщение от Михаила Зубенко: «Доставка завершена. Клиент доволен. Свободна.»
Волна всепоглощающего облегчения накатила с такой силой, что в глазах потемнело. Всё. Конец. Можно убираться из этого душного, пропитанного скрытым ужасом кабинета, вырваться на улицу, сесть в машину и уехать подальше.
— Спасибо, Ксения, — голос Марии Михайловны вернул в реальность. Она закрыла коробку. — Всё на месте.
Кивнула, уже поднимаясь со стула и мысленно поворачиваясь к двери. Ещё секунда — и оказалась бы в коридоре.
Но в этот миг случилось нечто.
Сначала почувствовала тепло, исходящее из кармана куртки, где лежал Камень Смотрящего. Оно возникло внезапно, словно включённая лампочка, но вместо того чтобы рассеяться, стало нарастать. За долю секунды тепло сменилось жаром, затем палящим зноем и наконец превратилось в белую, обжигающую, невыносимую боль. Казалось, в кармане лежит раскалённый до красна уголёк, прожигающий ткань, кожу, плоть, добираясь до кости.
Вскрикнула и схватилась за бок, ожидая увидеть дым и обугленную плоть. Но сквозь ткань куртки нащупала лишь твёрдый, гладкий контур камня, пылающего, как маленькое солнце. Боль оказалась настолько реальной, что слёзы брызнули из глаз.
И тут же, прямо в сознании, беззвучно, но с чудовищной ясностью, прозвучал Голос. Не мой. Чужой. Холодный, безэмоциональный, выверенный, как скальпель. Он не звучал — он был самой мыслью, приказом, вбитым в мозг:
«СТОЙ. ЕЩЁ НЕ ВСЕ. ТЫ ДОЛЖНА ЕЙ ПОМОЧЬ.»
Застыла на полпути к двери, всё ещё сжимая бок, где отступающая боль оставила после себя пульсирующее, огненное воспоминание. Разум протестовал, кричал, что всё кончено и нужно бежать. Но тело, подчиняясь древней, неосознанной команде, развернулось. И почти не отдавая себе отчёта, словно марионетка на невидимых нитях, сделала шаг назад и плюхнулась на стул — тяжело, некрасиво, с глухим стуком.
Мария Михайловна смотрела с недоумением, её брови поползли вверх.
— Ксения? Вы что-то забыли?
Не успела ответить, даже придумать отмазку.
Движение началось в самом дальнем, самом тёмном углу кабинета, куда не достигал даже крайний луч света от торшера. Там, где тень была не просто отсутствием света, а густой чёрной субстанцией, что-то шевельнулось. Это оказалось не просто изменением освещённости — сама тьма вдруг обрела плотность и форму.
И из этой тьмы, плавно, бесшумно, словно всплывая со дна чёрной реки, поднялась фигура.
Отделившись от стены, фигура заставила тьму стечь с себя, обнажив знакомый, леденящий душу силуэт. Лю Цзы. Ослепительно-белое платье облегало каждый изгиб с неестественной, почти хирургической точностью, становясь в полумраке единственным источником света — холодного, призрачного, словно лунный луч на морозе. Синие волосы цвета ядовитого морского существа лежали идеальными волнами, будто шевелясь сами по себе, улавливая незримые токи воздуха. Но главным оставалась улыбка — слишком широкая, растянутая от щеки до щеки, обнажавшая ряд ослепительно-белых и слишком острых зубов. Не улыбка радости, а гримаса вечного, ненасытного голода.
И запах. Сладковато-приторный, удушающий коктейль из крови, мёда и увядших цветов ворвался в лёгкие, мгновенно перебив ароматы пыли, книг и старого дерева. От этого кружилась голова, в висках стучало, а желудок сжимался в комок протеста.
Лю Цзы проигнорировала меня с таким презрением, будто перед ней стоял неодушевлённый предмет мебели. Её вертикальные, змеиные зрачки были прикованы к Маре.
— Ну, Мара, не тяни резину, — голос прозвенел, словно осколки разбитого хрустального бокала. Звонкий, но режущий слух. — Отдавай всё до остатка. Ты мне должна.
Мария Михайловна съёжилась, вцепившись пальцами в край стола до побелевших костяшек. В глазах читался неподдельный, животный ужас, превращавший её из мифического существа в загнанную в угол учительницу.
— Госпожа Цзы, я... я отдам, конечно, но... может, можно как-то...
— Можно, — перебила Лю Цзы, делая лёгкий скользящий шаг вперёд. Платье не шелестело, оставаясь беззвучным, как полёт совы. — Можно сразу. Без этих ненужных слов.
Сидела парализованная, наблюдая за разворачивающейся сценой. Камень Смотрящего всё ещё пульсировал тёплым, тревожным ритмом, напоминая о своём приказе. Но что можно было сделать против существа, чья сила казалась несоизмеримой?
Лю Цзы протянула руку к коробке с игрушками. Её пальцы с длинными, отполированными ногтями цвета воронёной стали замерли над плюшевыми зайцами и мишками. И в этот момент до меня наконец дошёл истинный ужас происходящего. Это были не просто игрушки, а контейнеры, сосуды. И Мара не просто коллекционировала их — она подпитывалась, словно гурман, смакующий лёгкие закуски. Тогда как Лю Цзы собиралась не смаковать, а выпить до дна, поглотив сны целиком и выжав из них каждую каплю энергии, включая те крошечные, светящиеся осколки детских душ, что в них остались.
Инстинкт, смешанный с внезапной острой жалостью к безмолвным свидетелям детства и к самой перепуганной Маре, заставил пошевелиться. Громко, нарочито кашлянула, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
Лю Цзы медленно, очень медленно повернула голову. Её зрачки, до этого бывшие узкими полосками, сузились ещё сильнее, превратившись в тонкие, презрительные чёрточки, полные холодного любопытства и раздражения.
