Любопытство пересилило озноб. Откинувшись через подголовник, подтянула коробку и приоткрыла створки. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь запотевшее стекло, открылось содержимое. Игрушки. Обычные плюшевые игрушки. Заяц с одним пришитым глазом и потёртым до дыр бархатом на ухе. Медвежонок когда-то коричневого, а ныне грязно-серого цвета, с торчащей из шва паклей. Кукла с фарфоровым личиком, покрытым сеточкой трещин, в пышном, но заношенном платьице. Всего штук десять, не больше. Они лежали в беспорядке, словно их в спешке швырнули в коробку, и от этого зрелища стало почему-то не по себе. Они не выглядели новыми или специально купленными. Они выглядели... любимыми. До дыр. До состояния, когда плюш истончается и начинает пропускать наружу ту самую детскую энергетику, что в них вложили. От них веяло тихой грустью и сотнями забытых снов. Почувствовала странный, непрошеный приступ жалости, будто видела перед собой не вещи, а осиротевших домашних питомцев.

Стряхнув неприятное чувство, устроилась поудобнее и достала телефон. В поисковой строке набрала: «Мара, мифология».

Ответы выплыли мгновенно, холодные и безэмоциональные, словно сводка патологоанатома. «Злой дух», «демон ночных кошмаров», «в славянской традиции — дух, садящийся на грудь спящему и вызывающий ощущение удушья». Пролистала ниже. «Воплощение ночного ужаса, часто принимающее облик женщины с растрёпанными волосами... Может «выпивать» сны, оставляя после себя чувство разбитости и опустошения...»

— Бывали клиенты и поприятней, — сухо констатировала про себя, но внутри всё сжалось в холодный тяжёлый комок.

Эта доставка пахла не просто мрачно — она пахла глубоко личным, интимным вторжением в самую незащищённую часть человеческой психики, в сон. Доставить кровь вампиру или артефакты древнему магу было одним делом. Работой, пусть и странной. Но везти коробку с детскими снами существу, которое ими питается... это оказалось отвратительным на каком-то глубинном, подсознательном уровне.

Выключила телефон, отбросив его на пассажирское сиденье. Печка наконец начала подавать тёплый воздух, пропахший горелой пылью. Выжала сцепление, тронулась и выехала на пустынную ночную улицу.

Город встретил гробовой тишиной. Ни души, ни огонька в окнах. Даже бродячие собаки, обычно копошившиеся у мусорных баков, куда-то попрятались. Фонари отбрасывали на мокрый асфальт жёлтые, неестественно яркие пятна, между которыми лежали густые, чёрные как смоль провалы теней. Фары выхватывали из тьмы призрачные силуэты спящих домов, заборов, одиноких деревьев с почти облетевшей листвой — но ничего больше. Ни намёка на странную, кипящую жизнь нечисти, что бурлила здесь последние дни. Ни шевелящихся теней Пограничья, ни скользящих по крышам силуэтов. Ничего.

И эта аномальная, абсолютная чистота пугала куда сильнее любого проявления магии. Город будто затаился, замер, втянул голову в плечи, словно живое существо, чувствующее приближение хищника. Воздух в салоне стал густым и тяжёлым, давя на барабанные перепонки. Невольно прибавила скорость, стараясь не всматриваться в тёмные проёмы подъездов и узкие переулки. Казалось, из каждой щели, из-за каждого угла на меня смотрят — молча, выжидающе.

В гнетущей тишине, под вой ветра и рокот мотора, мысли снова, предательски, понеслись к нему. Не к почти безразличному археологу с порога квартиры, а к тому, каким видела его на балу нечисти. Вспомнилось, как он стоял рядом, наблюдая за безумием с усталой, понимающей усмешкой. Как бархатный пиджак сливался с сумраком зала, а в глазах плясали искорки иронии. Как он был... настоящим. Единственной точкой опоры в том хаосе. Его присутствие делало всё происходящее не кошмаром, а невероятным, захватывающим приключением.

Сейчас, в леденящем душу одиночестве машины и пустой дороги, этот контраст казался невыносимым. Тогда — тепло, свет, нервный смех и его рука, твёрдо ведущая сквозь толпу мифических существ. Теперь — холодный пластик руля, воющий ветер и коробка с выдохшимися детскими снами на заднем сиденье, которую предстояло отдать ночному демону в школе.

Свернула на более широкий проспект, но он оказался столь же безлюдным. Светофоры мигали жёлтым, словно уставшие глаза, не в силах разглядеть в ночи того, ради кого стоило бы зажигать зелёный или красный. Чувствовала себя последним человеком на земле — заблудившимся космонавтом, несущимся сквозь безвоздушное пространство вымершего города. И единственным доказательством существования той, магической жизни оставались коробка за спиной и тяжёлый, холодный камень Смотрящего в кармане куртки.

Вслушивалась в тишину, пытаясь уловить хоть что-то — шёпот, скрежет, шелест. Но слышала лишь стук собственного сердца, отдававшийся в висках назойливым, тревожным ритмом. Эта дорога в никуда, эта предгрозовая тишина, эта одинокая миссия — всё напоминало разминку перед чем-то большим. А я, как дурак, добровольно вышла на стартовую линию, даже не зная, что ждёт на финише. И в голове, словно назойливая мелодия, звучала одна и та же мысль: «Где же ты, Аристарх? И вернёшься ли вообще?»

Школа №2 возникла впереди, словно призрак из тумана — массивное трёхэтажное здание из жёлтого кирпича, унылое и квадратное, каким и положено быть. Припарковала «Логан» у самых ворот, заглушила двигатель. Тишина, наступившая после его урчания, оказалась ещё более оглушительной. Ветер здесь, в школьном дворе, выл по-особенному — заунывно и одиноко, гоняя по асфальту ошмётки осенней листвы и пустую пластиковую бутылку, чей скрежет о бетон резал слух.

Взяв коробку с игрушками, направилась к железным воротам. Они были заперты на массивный висячий замок, но рядом виднелась калитка. Прежде чем успела подумать, как привлечь внимание, в оконце притулившейся справа сторожки мелькнуло движение. Дверь скрипнула, и на пороге появился сторож.

Приземистый, коренастый старик в ватнике и стёганых штанах обладал лицом, испещрённым глубокими морщинами, словно высохшая речная глина. Но нечто в нём казалось смещённым — не явно нечеловеческим, но... иным. Маленькие заплывшие глаза смотрели с туповатым безразличием, однако в их глубине плавало нечто древнее и тяжёлое, будто речной валун. От него пахло махоркой и мокрой собачьей шерстью.

— О, — прохрипел он голосом, напоминавшим скрип несмазанных петель. — Мария Михайловна говорила, курьера ждём. Ночная доставка, говорила... Необычное дело, конечно. Ладно, проходите.

Отступив в тень сторожки, он позволил проскользнуть внутрь школьной ограды, прижимая коробку к груди словно щит. Калитка захлопнулась за спиной с металлическим лязгом, будто захлопнулась крышка гроба. Невольно обернувшись, обнаружила, что сторож уже исчез в своей конуре, а двор снова опустел.

Школьные двери оказались незаперты. Толкнув тяжёлую створку, переступила порог.

Попав внутрь, оказалась в ловушке сюрреалистичного ужаса. Снаружи оставалась унылая, но знакомая реальность, тогда как здесь царила замершая, неестественная жизнь. Всё вокруг сияло стерильной чистотой — современный ремонт, свежеокрашенные стены, глянцевый линолеум, отражавший тусклый свет аварийных ламп. На стенах висели плакаты «Берегите природу!» и «Здоровый образ жизни — это модно!», соседствуя с детскими рисунками улыбающихся солнышек и разноцветных домиков.

Но в ночной тишине это благополучие превращалось в пугающий фарс. Длинные коридоры уходили в темноту, где чудилось движение — неявное, уловимое лишь краем глаза, будто тени жили собственной отдельной жизнью. За стеклянными дверьми классов виднелись ряды парт, чьи силуэты в полумраке напоминали серые безликие надгробия на абсурдном кладбище знаний. Шаги отдавались гулким, преувеличенно громким эхом, раскатывавшимся по коридорам, словно невидимый спутник вторил каждому движению. Пыталась ступать тише, но эхо всё равно преследовало, усиливая чувство одиночества и уязвимости.

— Второй этаж, по правой стороне, кабинет завуча, — прошептала себе под нос, лишь бы услышать хоть какой-то человеческий звук.