[ПЕРВИЧНЫЙ СЛОЙ СФОРМИРОВАН.]
[НЕРАВНОМЕРНОСТЬ: 6,2%.]
Выдохнул через нос. Предварительный расчёт обещал меньше, и где-то внутри сразу возникла обида на эти аккуратные цифры. Ну да, рамку считали до того, как я сел возле неё в мокрой рубахе и начал собственными пальцами нажимать на маслёнку. Посмотрел на серебряный слой ещё раз. Основной наплыв собрался у входа; возле дальнего конца оставался участок, где медь просвечивала сквозь слишком тонкое покрытие. Разворот трубки был предусмотрен с самого начала, так что ничего неожиданного пока не случилось.
Снял подающее перо, собрал остаток протравы и перевернул капилляр. Состав успел остыть, пришлось вернуть ему тепло, затем снова проверить свободный ход. На втором проходе давил слабее. Серебро ложилось поверх первого слоя, заполняя пропуски, и я уже видел, как изменение скорости поворота отражается на внутренней стенке. Чуть задержал рукоять — возле нижнего края появилось утолщение. Довернул — жидкость обошла его и пошла дальше. Постепенно движения сошлись в один ритм, который удавалось удерживать без постоянного счёта.
Из дома донёсся голос Берты. Я дёрнулся, едва не сжав маслёнку, но связь сразу передала спокойный отклик Алекса: требовалось сменить воду. Опустил плечи и вернулся к середине капилляра. Там оставалась маленькая неровность, из-за которой весь результат держался возле предела допуска. Ещё один полный проход утолщил бы покрытие повсюду. Пришлось дождаться, пока состав задержится у нужного участка, и дать короткий прогрев снаружи.
[НЕРАВНОМЕРНОСТЬ СЕРЕБРЯНОГО СЛОЯ: 3,8%.]
[СЦЕПЛЕНИЕ С ОСНОВОЙ: УСТОЙЧИВОЕ.]
[ПРОХОДИМОСТЬ КАПИЛЛЯРА: ДОСТАТОЧНАЯ.]
Остановился. Четыре части из сотни были пределом, и желание отыграть ещё немного уже тянуло руку к рукояти. Придавил его, убрал маслёнку и дал лишнему составу стечь. Хорошо. Сейчас именно хорошо, этого достаточно. Промывка прошла без задержки, после неё внутреннее серебро сохранило ровный тусклый блеск, который я различал только через Зрение Творца.
Когда снял капилляр с рамки, пальцы неожиданно показались чужими. Разогнул их по одному и оглянулся на дом. В окне двигалась тень Алекса, рядом с ней стояла Берта. У стены под навесом обнаружился Мартен; старик, видимо, подошёл давно и всё это время ждал, держа в руках обрезок доски.
— Ты на голом краю сидишь, — сказал он, заметив мой взгляд. — Подложить хотел. Скамью в дом отнёс, как лекарь велел, а сюда вот эту принёс. Под зад пойдёт, коли занозы тебя не берут.
Поблагодарил и позволил ему устроить доску на двух чурбаках. Пока вставал, поясница отозвалась тянущей болью. Надо же, восьмая ступень, а сидение боком возле верстака по-прежнему находило способ до меня добраться. Мартен посмотрел на трубку, задержался взглядом на серебряной монете с вырванным краем и потёр щёку.
— Мелкая вещь. Берта такие в ладони потеряет. Ты скажи, ещё чем помочь, а то стою тут, гляжу, словно на пробе чужого подмастерья.
— Найди чистую доску с узкой выемкой. Трубку нужно уложить и закрепить, чтобы она лежала неподвижно. Теперь на ней руны пойдут. И лампу поставь пониже, свет сбоку лучше.
Мартен кивнул, забрал старую оправку и отошёл к наковальне. Через некоторое время вернулся с дощечкой, в которой продавил продольное углубление. Примерил трубку, покачал доску на ладони и подложил под край тонкую щепку, добиваясь ровной посадки. Всё делал молча, с уверенностью. Я тем временем сверял оставшуюся работу с чертежом.
[ДО РЕКОМЕНДУЕМОЙ УСТАНОВКИ: 46 МИНУТ.]
Четыре русла снаружи требовали восковой защиты. Покрыл трубку тонким слоем, дождался, пока он перестанет тянуться за пальцем, и уложил в выемку. Конец сердечника после полировки годился для разметки. Поднёс его к воску, совместил со светящейся линией чертежа и вдруг понял, что почти ничего не вижу обычными глазами. Лампа давала блик, воск скрывал медь, рука заслоняла рабочий участок. Пришлось отодвинуть свет и довериться тому зрению, которое показывало сам металл.
Райдо начиналась возле входа в капилляр. Провёл первую линию, снимая восковую плёнку до меди, затем остановился у поворота. На большом изделии это движение заняло бы один уверенный проход резца. Здесь приходилось вести иглу по едва заметному изгибу, причём малейший наклон кисти расширял будущий канал. Поднял руку, посмотрел сбоку через Зрение Творца и вернулся к началу. Вроде чисто. Только у края остался восковой валик, его следовало убрать прежде травления.
Кислотная Ци отозвалась на пальце охотно, даже слишком. После работы с серебром я уже привык подавать её свободнее, и теперь пришлось сжимать поток до ощущения игольного укола под ногтем. Коснулся открытой меди. Зелёная точка прошла по разметке, оставляя неглубокое русло. Система увеличила изображение, и трубка перед внутренним взглядом стала похожа на длинный желоб, по краю которого двигался мой собственный палец. Увеличение помогало видеть ошибку, но пугало каждым движением.
На первом повороте остановился поздно. Дно канавки ушло чуть глубже, возле внешнего края появилась ямка. Убрал руку и выругался уже вслух. Мартен поднял лампу, видно решив, что света мало, однако я попросил оставить её на месте. В голове сразу зашевелились способы ремонта, один хуже другого: заполнить медью, разровнять теплом, увести линию. Каждый затрагивал уже готовое серебро внутри.
Система отметила углубление жёлтым. До опасного истончения оставался запас, и соседний участок можно было свести к ямке плавно. Провёл иглой по воску, чуть удлинив переход, затем снова подвёл кислоту. На этот раз снимал металл короткими касаниями, после каждого проверяя дно. Русло получилось глубже, чем хотелось, зато перепад исчез. Будущая Ци пройдёт здесь без резкого завихрения. По крайней мере, теперь схема принимала этот участок.
— Дыши, кузнец. Ты всё время воздух держишь. — заметил вдруг Мартен над ухом.
Оказалось, старик прав. Вдохнул, чувствуя запах прогретого воска, и сменил положение руки. Собственный пульс передавался игле через пальцы; прежде я почти никогда этого не замечал. Уложил запястье на край доски, подождал, пока дыхание успокоится, и продолжил. Гебо требовала связать две ветви возле будущего затвора, здесь ширина перехода определяла, насколько точно проводник услышит живой ритм. Смысл знака был знаком, однако такая мелкая работа открывала в нём подробности, которые на каменной плите просто терялись.
Алекс вернулся, когда я дошёл до Берканы. Поставил рядом накрытую чашку, сел на край чурбака и некоторое время следил за моими пальцами. Через связь пришёл его рисунок грудного меридиана, наложился на ещё незавершённую руну. Я задержал иглу: ответвление на схеме словно сместилось.
— Погоди, — сказал он. — Виго теперь иначе принимает состав. После последнего приступа левое русло стало слабее.
Он кивнул мне, указывая что б я внимательнее поглядел на данные обеих систем. Посмотрел. На моём чертеже ветви оставались почти равными, а в его восприятии одна принимала основную тяжесть потока. Значит, если завершить руну прежним ходом, часть поддержки уйдёт туда, где её уже едва способны пропустить. Протравленный участок менять было поздно, но дальний изгиб ещё оставался под воском. Коснулся его иглой и повернул к Алексу.
— Здесь уменьшить выход?
— Немного. Дай мне увидеть, как ляжет. Да, вот так… ещё хватит, больше не трогай. Теперь поток поделится по тому, что у него сохранилось.
Мы замолчали, глядя каждый в свою часть работы. Общая схема дрожала, пока расчёты сходились, затем линии выровнялись. Я провёл кислотой по новой разметке. Алекс в это время держал пальцы возле чашки, словно считал невидимые капли. Зелёное свечение погасло, и Беркана приняла законченную форму.
Для Исы оставалось место возле соединения с резервуаром. Простой знак, одна удерживающая линия, однако от её длины зависело, сколько состава останется запертым между ударами сердца. Чуть затянуть — лекарство перестанет проходить вовремя. Дать слишком свободный выход — в слабый меридиан хлынет лишняя порция. Через связь я чувствовал, как Алекс пробует будущий ход на ритме Виго, и каждый раз видел маленькую задержку возле затвора. Она была нужна. Я всё равно ловил себя на желании убрать её, сделать течение ровным.
