— Решай сам. Домой пойдёшь к матери — дорога свободна. Вернёшься к Избе — сличишь приметы Виго и внесёшь помету, если убедишься, что человек настоящий. Заставлять тебя я не стану.

Он опустил взгляд к кошелям. Пальцы сжали их, потом ослабли.

— Вы шли сюда, чтобы заставить меня вернуться, — произнёс Аврелий тихо. Это прозвучало как догадка, в которой он уже уверен.

— Нет. Я увидел возле Избы чужие следы, совсем свежие, оставленные людьми, которые долго стояли и кого-то ждали. Решил, что тебе станут угрожать, а заодно надеялся послушать разговор издали и понять, кто за этим стоит. Ломать тебя я не собирался ни тогда, ни сейчас.

— Тогда почему не сломаете теперь? — спросил Аврелий, и голос у него сорвался посередине вопроса. — Вам ведь так проще вышло бы.

Посмотрел на высохшие тела. Хороший вопрос сегодня попадался второй раз.

— По дороге успел сделать достаточно того, чего уже не поправишь. Твоя строка нужна прочной. Запись, полученная страхом, развалится утром возле первого старшего писца. Я этого не хочу.

Аврелий следил за мной, и выражение его лица понемногу менялось. Страх оставался. Рядом с ним появилось рабочее внимание, знакомое по нашей первой встрече в Избе, когда он перелистывал погостные книги и точно знал, где искать нужную строку. Писарь поднял отсыревшие бумаги, сложил их вместе и снова перетянул тесёмкой. Узел вышел кривым. Он развязал его и начал сначала.

— Личная явка умершего позволяет внести помету даже после боя Часов, — проговорил он, глядя на собственные пальцы. — При условии, что дежурный писарь находился на месте в момент первого обращения. Я находился. Отказ уже придётся вписать в пояснение, иначе время не сойдётся по книге входящих. Свидетелей двое?

— Берта и Мартен знали его до исчезновения. Есть старые ожоги, клеймо и подлинник векселя.

— Вексель подтверждает спор имущества. Личность он сам по себе не подтверждает. Потребуются приметы, которых нет в открытой цеховой книге. Старый перелом, особый шрам, знак под одеждой. Клеймо мастер может назвать по памяти, его знают многие.

— Виго говорил, что позволит себя осмотреть.

Аврелий наконец затянул узел и поднялся. Колени у него подогнулись. Я придержал за локоть, писарь вздрогнул от прикосновения, затем остался стоять.

— Тогда вернёмся, — сказал он. Голос по-прежнему дрожал, но слова стали ровнее. — Я сперва сам посмотрю на человека. Если приметы сойдутся, открою Избу. Помету внесу нынешним числом и укажу, что первое обращение состоялось до моего ухода. Утром запись уйдёт старшему погостному поверенному. Три дня распоряжаться двором никто не сможет.

О мёртвых на дороге Аврелий не спросил. Его взгляд один раз прошёл по старшему, задержался на высохшем лице и ушёл к погосту. Может, решил, что в книгах и без этих двоих хватает людей. Может, понимал, что вопрос заставит меня ответить. В общем, он поднял бумаги и ждал.

— Сначала уберу их с дороги, — сказал я.

Аврелий кивнул. Потом отошёл к ограде и повернулся спиной.

На нижнем погосте нашлась свежая яма. Её выкопали возле ряда безымянных плит, прикрыли сверху несколькими досками и оставили до утра. Видимо, кого-то собирались хоронить после первого боя Часов. Или яму держали для тех, кого приносили ночью из Подола, тут я правил не знал. Сдвинул доски и заглянул внутрь. Глубины хватало.

Тела весили удивительно мало. Старшего я поднял за одежду, и он согнулся пополам, словно изнутри вынули всё, что прежде удерживало форму. Отнёс к яме и опустил вниз. Молодой лежал с открытыми глазами. Закрыл их большим пальцем, хотя кожа уже успела стать сухой и веки сошлись плохо. Его тоже перенёс.

Меч старшего нашёлся возле кустов. Тесак лежал там, где молодой выронил его после сломанного локтя. Бросил оружие следом. Металл ударился о дно, звякнул один раз и затих под телами. У края стояла накрытая рогожей корзина с известью. Я зачерпнул деревянным совком, что был рядом, высыпал внутрь, потом повторил. Белая пыль поднялась облаком, осела на одежде мёртвых и скрыла лица.

Земля возле ямы была влажной после дождя. Несколько лопат лежали под навесом у стены Костницы. Работа заняла совсем немного времени: девятая ступень позволяла вгонять лопату глубоко, а руки почти не уставали. Я присыпал тела до тех пор, пока известь не исчезла. Полностью заравнивать яму не стал. Утром могильщики увидят свежую землю, решат, что кто-то использовал приготовленное место, и дальше уже станут разбираться сами. Возможно, найдут оружие. Возможно, запишут двоих безымянными. Раймо тоже превратился в золу без строки в книге. Его люди ушли следом.

Когда вернулся к дороге, Аврелий стоял у ограды, прижимая связку бумаг к груди. Он посмотрел на землю, прилипшую к моим рукавам, и сделал вид, что занят тесёмкой.

Мы пошли обратно.

Дорога к Избе оказалась длиннее, чем помнилось во время погони. Тогда Взрывное Ускорение проглотило дорогу за несколько мгновений; сейчас известковая тропа тянулась между могильными столбами, поворачивала и снова уходила вверх. Аврелий шёл впереди, спешил, иногда сбивался на короткий бег, потом вспоминал обо мне и замедлялся. Я держался в нескольких шагах. Остаточный след ещё показывал слабую пыльцу наёмников, однако она уже распадалась возле кустов и скоро должна была исчезнуть.

Завтрашний день сам собой складывался в голове. Сначала помета в книге и официальная копия. Затем Вица: подлинник векселя, расчёт долга, расписка Берты как держательницы. Придётся найти способ провести золото от имени Виго, пока спор личности действует, хотя Вица наверняка подскажет нужную строку. После расчёта — купчая. Двадцать золотых по уговору, ещё столько же я всё равно отдам Берте, пусть Виго ругается сколько хочет. Потом вернёмся во двор, вскроем пломбу при свидетелях и сразу перенесём хозяина в дом. На телеге он уже настрадался достаточно; нужна нормальная постель, тепло и тишина. Алекс проверит проводник. Я очищу горн, пока руки всё равно требуют работы. Может, к вечеру появится возможность вернуться в «Три Балки» и увидеть Эйру.

От этой мысли внутри поднялось лёгкое, почти забытое чувство. Всё складывалось. Виго жив. Запись остановим. Двор получим честно, через владельца. У нас появится мастерская, где Алекс поставит лабораторию, Эйра займёт своё место у горна, а Торн начнёт работать левой рукой возле малой наковальни. Ульф наконец распакует инструменты, которые столько времени таскал за мной через полмира. Даже Пыху найдётся тёплая ниша возле топки, хотя зверёк, конечно, первым делом решит, что весь уголь принадлежит ему.

Я почти улыбнулся.

Металлический привкус всё ещё оставался во рту. Провёл языком по зубам, проверяя, нет ли крови. Дёсны были целы. Значит, это чужая стихия осваивалась в теле или память о ней держалась во вкусе. Потом разберусь. Алекс заставит рассказать про Изъятие до последнего ощущения, и вот тогда, пожалуй, придётся решить, сколько именно ему говорить, а может он его и не почувствует.

Приказная Изба показалась за очередным поворотом. Тусклый фонарь у телеги горел на прежнем месте. Лошадь стояла, опустив голову, возчик сидел на передке и держал поводья в неподвижных руках.

Сначала я обрадовался, что они дождались.

Потом увидел остальных.

Никто не двигался. Торн сидел у заднего колеса, опустив голову, и его единственная рука лежала на колене. Мартен стоял возле борта. Старик снял шапку и сжимал её возле живота, медленно перекручивая край. Берта находилась в телеге рядом с Виго. Она выпрямилась, положила ладони поверх одеяла и смотрела перед собой. Слёз на лице не было.

Эту тишину я узнал раньше, чем подошёл.

Ульф стоял у ограды, повернувшись к могильным столбам. Пых сидел у него на плече и светился тускло, едва заметно. Великан глядел в пустое место между двумя камнями, и губы у него шевелились. Кажется, он с кем-то говорил, только слов отсюда я ещё не различал.

Когда мы поднялись ближе, Ульф повернул голову. Лицо у него стало детским и потерянным.