Сам я остался на земле. В телеге и без меня стало тесно, а идти рядом сейчас казалось правильнее. Движение помогало новому кругу уложиться. Ци проходила через кости, возвращалась почти без потерь, и после каждого оборота тело словно вспоминало, что завершило девятую ступень. Мышцы оставались истощёнными. В глубине уже собиралась сила.

Возчик щёлкнул языком. Телега тронулась вверх по улице.

За Старую Стену выехали, когда ночная темнота окончательно закрыла крыши. В воротах нас задержали ненадолго. Стражник посветил фонарём на Виго, заметил лекаря и махнул рукой, решив, видимо, что с умирающим человеком пусть разбираются погребальные писцы. Дальше дорога пошла по склону среди лавок, торговавших свечами и полотном. Большинство уже закрылось. Над дверями кое-где висели лампы, и их света хватало лишь на несколько шагов. Колёса шли мягко; возчик держал слово и заранее придерживал лошадь возле выбоин.

Виго начал напевать.

Сперва я решил, что у него снова сбилось дыхание. Голос выходил хриплым и тихим, слова терялись в скрипе колёс. Потом разобрал ритм. Старая кузнечная песня, короткая, построенная под удары ручника:

— Горн горит до утра… рука помнит меру… железо пойдёт по шву…

Последнюю строку он забыл, пробормотал что-то своё и снова вернулся к началу.

Алекс поднял голову.

— Ты бы дыхание поберёг.

— Оно у меня впервые за много месяцев имеется, — ответил Виго. — Дай проверить, на что годится.

— На жизнь пока годится. Для песен подождёт.

— Лекарь, я себя так давно не чувствовал, что уже забыл, как это называется. В груди свободно. Голова ясная. Даже ноги вроде мои.

— Ноги твои. Пользоваться ими пока запрещено.

— Ты всякую радость умеешь испортить.

— Потому и лекарь хороший.

Берта сидела рядом с Виго и молча гладила его по бороде. При каждом толчке повозки её ладонь ложилась на грудь мастера, проверяя, на месте ли резервуар. Виго поймал её пальцы и удержал у себя на плече.

Мы миновали лавки, и погостная дорога сделалась пустой. Слева за низкой оградой поднимались каменные столбы первого кладбища. В темноте выбитые знаки ремёсел угадывались чёрными пятнами. Известь на дорожках светлела под редкими фонарями, отчего казалось, будто земля сама проступает наружу длинными бледными полосами.

— Слышь, дикарь, — позвал Виго.

Я подошёл ближе к телеге.

— Слышу.

Он помолчал, собирая слова и некоторое время слышался только скрип оси.

— Ты прости, что всё дикарем тебя зову. Привычка скверная. Сам с севера, а всякого, кто выше Арденхольма родился, всё равно дикарём величаю. Глупость, знаю. Ты для меня столько сделал, сколько иной родич за жизнь не сделает, а я всё языком своим старым…

— Называй, если нравится. Мне уже всё равно.

— Нет, ты дослушай. Я к добру такому не привычен. Мастер возле своего горна сам стоит, сам за долг отвечает, сам и помирает, когда время приходит. По крайней мере я так жил и считал это порядком. А тут пришёл чужой кузнец, нашёл меня за Валом, сделал трубку тоньше иглы, сердце запустил, потом ещё какую-то дрянь из груди вытянул и с городской стражей из-за меня спорил. — Виго перевёл дыхание. — Ты знай: покуда жив буду, этого не забуду. Я теперь твой человек, Кай. Надёжный. Поднимешь мастерскую — покажу, где тяга у горна любит уходить зимой, расскажу про камень под наковальней. Там один клин надо проверять по весне, он после паводка ослабевает. В кладовой есть тайник под нижней полкой. Инструмента там мало, цех почти всё вынес, только шаблоны я спрятал заранее. В общем, помогу.

Торн повернул к нему голову.

— Человек, который лишился мастерской из-за долга и чуть не умер в угольном дворе, собрался учить других, как дело вести.

Алекс медленно посмотрел на пепельноволосого. Берта замерла, ожидая, видимо, что Виго обидится. Мастер несколько мгновений молчал. Потом грудь его дрогнула, и он засмеялся. Смех вышел хриплым, Алекс тут же подался к проводнику, однако кашля следом почти не было.

— Ах ты пепельная башка, — выговорил Виго. — Верно говоришь. Так и есть. Только человек, который много ошибок наделал, помнит, где именно земля под ногами проваливается. Умный слушать станет, глупый проверит сам. Значит, я ещё пригожусь хотя бы указателем над ямой.

Торн тоже усмехнулся.

— Ладно. Принял. Возможно, толк и будет.

— «Возможно», — передразнил Виго. — Руку тебе дадут новую, и первым делом я научу тебя левой держать клещи так, чтобы плечо не задирал.

Торн посмотрел на культю под плащом. Насмешка с лица не исчезла.

— Сперва встань возле горна. Потом учи.

— Встану.

Слово прозвучало тихо. Берта сжала его пальцы, и Виго больше ничего не добавил.

Дорога пошла между кладбищами. Здесь даже возчик перестал насвистывать. Лошадь ступала осторожнее, будто чувствовала тишину по обе стороны. Каменные столбы тянулись вверх по склону рядами, а за ними угадывались низкие плиты и свежие холмики земли. Где-то дальше темнел вход в Костницу. Оттуда веяло холодом, который добирался до дороги сквозь ровное тепло моего Внутреннего Горна.

Ульф шёл у колеса, втянув голову в плечи. В первый наш приход он сказал, что мёртвые здесь стоят и смотрят. Сейчас великан ничего не говорил. Глаза временами уходили в сторону ограды, задерживались на пустом месте между столбами и возвращались к дороге. Пых сидел возле его шеи и светился чуть ярче прежнего. Маленький тёплый огонёк двигался среди могил, и я чувствовал через сопряжение настороженность зверька. Страха вроде не было. Хотя кто знает, что именно углевик видел в темноте и понимал ли хоть что-нибудь из того, что видел Ульф.

— Всё хорошо, старина? — спросил я.

Ульф кивнул не сразу.

— Ульф идёт с Каем.

Ответа, видимо, хватало. Я больше не спрашивал.

Приказная Изба показалась после поворота. Серый прямоугольник у входа на средний погост, тяжёлая дверь под навесом, узкие окна возле самой кровли. Издалека она выглядела совершенно тёмной.

Виго приподнялся на локте.

— Опоздали, кажется.

— Посмотрим, — сказал я. — Пока не загадывай.

Самому вид избы не понравился. Дежурный писарь должен был сидеть до последнего вечернего боя. Часы уже отзвучали, и сколько времени прошло после них, определить я не мог. На лечение ушло несколько долгих минут, стража задержала ещё. Телегу нашли удачно, дорога шла быстро, однако городская служба редко ждёт тех, кто опоздал по уважительной причине. Соль-Арк вообще любил бумагу сильнее людей, а бумага закрывала книгу ровно в назначенный миг.

Подъехали ближе. Одно окно всё-таки светилось. Совсем слабо, будто внутри догорала единственная свеча. Дверь стояла приоткрытой. Из щели тянулась тонкая полоска жёлтого света.

— Не гаси надежду раньше писаря, — сказал Виго и снова лёг на солому.

Возчик остановил телегу у ограды. Я заплатил ему ещё несколько медяков за ожидание. Он хотел отказаться, затем посмотрел на тёмные погосты и убрал монеты.

— Долго не стойте, — сказал он. — Места тут спокойные, только я это спокойствие с детства не люблю. Лошадь тоже.

Я поднялся по двум каменным ступеням и толкнул дверь.

Внутри оказался Аврелий Свеча. Тот самый сухой писарь, у которого мы брали выписку об отсутствии погребения Виго. Сейчас он уже не сидел за стойкой. Книги с ближнего края были убраны, на столе лежала связка бумаг, перетянутая тесёмкой. Аврелий торопливо засовывал перья в узкий футляр и время от времени оглядывался на окно. Свеча догорала в низком подсвечнике. Пламя дрожало от открытой двери.

Он увидел меня и сразу нахмурился.

— Приём окончен. Приходите завтра после первого боя.

— Дело срочное, почтенный Аврелий.

— У всякого человека, который приходит после закрытия, дело срочное. Завтра.

Он снял со стены короткий плащ, набросил на плечи и принялся гасить лампу у дальней полки.

— Мы привезли человека, которого ваша книга назвала умершим, — сказал я. — Он жив. Нужна временная помета о споре личности, чтобы остановить распоряжение имуществом.