Человек оглядел его с ног до головы с тем выражением, в котором смешивались настороженность, брезгливость и откровенное, нескрываемое замешательство — примерно так, как смотрел бы современный полицейский патруль на голого по пояс, покрытого коркой соли и пыли иностранца, вываливающегося из ниоткуда посреди пустыни без единого документа. Затем что-то произнёс — коротко, требовательно, явно задавая вопрос.

Мохов замер.

Он не понял ни единого слова — и в этом не было ничего удивительного, потому что арабский, на котором он только что пытался объясниться, действительно не имел ничего общего с тем, что он сейчас услышал. Но было в этой речи нечто иное, куда более тревожащее: странная, необъяснимая узнаваемость отдельных звуковых блоков, ритмика, интонационные переходы — то самое ощущение, какое испытывает человек, слышащий издалека знакомую мелодию, слова которой он никак не может разобрать. И только когда собеседник, не дождавшись ответа, повторил вопрос чуть медленнее, выделяя, видимо, отдельные слова, Мохов, к собственному ужасу, различил среди набора непонятных звуков нечто похожее на детерминативно-смысловую конструкцию, которую он за десять лет работы с иероглифическими текстами выучил разбирать не хуже родного языка: сочетание, которое в письменной, канонической форме передавалось бы знаками “человек” и “чужая земля” — то, что в академических переводах принято передавать словом “чужеземец”.

Холодная испарина, не имевшая ничего общего с полуденным зноем, выступила у него на спине.

“Этого не может быть, — подумал он, чувствуя, как земля под ногами будто становится зыбкой. — Это невозможно физически. Мёртвый язык не звучит вслух живой человеческой речью спустя четыре тысячи лет”.

Но собеседник смотрел на него, ожидая ответа, копья с бронзовыми наконечниками по-прежнему были направлены ему в грудь, и раздумывать было решительно некогда.

Он попытался — неуклюже, спотыкаясь, вспоминая грамматические конструкции, которые всю жизнь читал только глазами, с листа, никогда прежде не проговаривая их вслух в разговорном, а не декламационном регистре, — составить фразу на древнеегипетском.

— Я… — он замялся, подбирая формулу, — я не враг вам. Я заблудился.

Получилось коряво, с чудовищным, как он сам понимал, произношением — реконструированная египтология умеет более или менее уверенно восстановить консонантный костяк слов, но не имеет ни малейшего понятия о том, как в действительности звучали гласные, интонации, тембр живой речи, — но, судя по тому, как вздрогнул и слегка отступил его собеседник, а один из воинов позади него что-то испуганно пробормотал, эффект от его слов был прямо противоположен ожидаемому: не облегчение, а ещё большая настороженность, граничащая с суеверным ужасом.

V

За те несколько минут, что последовали за этим первым, невероятным обменом фразами, Мохов успел пережить, вероятно, больше противоречивых догадок о собственной участи, чем за всю предыдущую жизнь.

Его обыскали — грубо, торопливо, явно опасаясь спрятанного оружия, — ощупали бриджи, стянули и придирчиво осмотрели ботинки, что вызвало у обыскивавших нескрываемое изумление: судя по тому, как они мяли резиновую подошву и цокали языками, ничего подобного им прежде видеть не доводилось. Один из воинов осторожно, будто опасаясь ожога, тронул пальцем ярко-оранжевую нашивку на боковом кармане бриджей — единственное на всём его теле пятно неестественного, химического цвета, какого в этом мире, судя по всему, попросту не существовало.

Позже, восстанавливая в памяти этот эпизод уже в куда более спокойной обстановке, он придёт к выводу, что за те несколько минут его успели принять по меньшей мере за три разные категории существ, ни одна из которых не сулила ему ничего доброго. Сперва, судя по первому окрику и мгновенной реакции лучников, его сочли лазутчиком одного из кочевых племён “хериу-ша” — “жителей песков”, как называли в текстах Древнего царства беспокойных обитателей восточных пустынь, чьи набеги на караваны и рудничные разработки были для властей Египта постоянной, изматывающей головной болью. Затем, когда стало ясно, что при нём нет оружия и он один, а не часть засады, кто-то из старших — тот самый человек в платке-немесе, — судя по обрывку разговора, в который Мохов, вслушиваясь изо всех сил, различил среди общего гула, слово, показавшееся ему смутно знакомым по академическим текстам о египетской демонологии, — что-то вроде “дух пустыни” или “посланец Сетха”, — предположение, которое, к его удивлению, было воспринято остальными участниками каравана со всей серьёзностью, без малейшей насмешки. И только когда, кто-то из погонщиков, разглядев его загорелое, обветренное лицо — которое за десять лет полевой работы под ближневосточным солнцем приобрело тот самый ровный, тёмно-коричневый оттенок, который, как оказалось, отдалённо роднил его чертами с местным населением, — выдвинул третью версию, самую прагматичную и, в конечном счёте, самую спасительную: беглый работник или потерявшийся раб, отбившийся от одной из партий, направлявшихся на строительство, и повредившийся от солнечного удара рассудком настолько, что стал нести какую-то невнятицу вместо связной речи.

Эта последняя версия, при всей своей унизительности, спасла ему жизнь. Человека, представляющего военную угрозу, полагалось убить на месте или, в лучшем случае, пленить для допроса; человека же, повредившегося умом от жары, — а таких, судя по реакции каравана, здесь, видимо, встречали не впервые, — было принято подобрать, дать воды и передать властям в ближайшем населённом пункте, потому что убийство простолюдина без прямого на то приказа считалось делом, за которое можно было навлечь на себя не только гнев начальства, но и, чего местные жители, судя по всему, опасались куда сильнее, гнев богов, наказывающих за пролитие невинной крови.

VI

Ему дали воды — ровно столько, сколько умещалось в маленьком глиняном черпаке, переданном из рук в руки от одного из погонщиков, причём сделано это было без малейшей теплоты, скорее с брезгливой настороженностью, с какой кормят подобранное на дороге, потенциально бешеное животное. Вода оказалась тёплой, отдающей глиной и лёгкой солоноватостью — по всей видимости, из бурдюка, простоявшего не первый день на солнцепёке, — но после нескольких часов, проведённых на жаре без единого глотка, Мохову она показалась вкуснее любого напитка, который он когда-либо пробовал в жизни.

Его не связали — то ли за отсутствием подходящей верёвки, то ли потому, что вид его, обессиленного и явно ошеломлённого, не внушал более серьёзных опасений, — но поставили в середину колонны, между двумя молчаливыми, неотступно следившими за каждым его движением воинами, и жестом, не оставлявшим места для истолкований, велели следовать вместе с ними.

Но идти здесь оказалось не так просто, как он предполагал: сандалии ему не дали, а собственные ботинки, тщательно осмотренные и в итоге возвращённые владельцу — видимо, за неимением у похитителей понятия, что с этой чужеземной обувью вообще делать, — успели за время обыска порядком нагреться на солнце, так что ступать в них по раскалённому песку было почти так же мучительно, как босиком.

Он шёл, механически переставляя ноги, оглушённый обрушившимся на него потоком впечатлений, и лишь краем сознания отмечал детали окружающего каравана, которые при других обстоятельствах заставили бы его, профессионального археолога, замереть от восторга: женщин среди каравана не было ни одной — только мужчины, преимущественно молодые, с крепкими, натренированными тяжёлым трудом телами; на ослах, помимо тюков и бурдюков, ехали, покачиваясь, несколько человек в более чистых, отбеленных схенти, судя по всему — писцы или мелкие чиновники, сопровождавшие груз, и один из них держал на коленях свёрнутый в трубку папирус и деревянную дощечку с письменными принадлежностями, зорко следя за тем, чтобы драгоценный груз не пострадал от тряски; в самом хвосте колонны, отдельно от основной массы животных, брели ещё несколько человек — тоже мужчин, тоже молодых, но одетых заметно скромнее, почти в лохмотья, с исхудалыми, впалыми лицами и странно потухшими, не выражавшими ровным счётом ничего глазами, которые не поднимали от земли даже тогда, когда мимо них поднялась суматоха из-за появления Мохова.