Небольшая группа работников и распорядителей, собравшихся у устья, держалась поодаль от самого края с тем же самым суеверным почтением, с каким на его глазах уже не раз относились здесь к вещам, выходящим за пределы понятного, — и Мохов, приглядевшись внимательнее, заметил среди инструментов, разложенных на циновке рядом с колодцем, помимо обычных верёвок и плошек с маслом, ещё и несколько небольших глиняных сосудов, заткнутых промасленной тканью, — назначение которых он поначалу принял за обычный запас питьевой воды для работников, но которые, как выяснилось чуть позже, содержали густую, пахнущую смолой мазь, какой здесь, по обычаю, натирали виски и запястья перед спуском в особенно опасные или почитаемые священными места, — деталь, показавшаяся ему красноречивым, хотя и невысказанным вслух признанием того, что даже самые опытные из местных мастеров относились к предстоящей работе не как к обычному строительному заданию, а как к чему-то, требующему если не молитвы, то хотя бы символической защиты.

— Спускаться будешь не ты, — поспешил уточнить Мерерука, заметив, с каким напряжённым вниманием Нил вглядывается в черноту устья. — Вниз пойдут двое рабочих помоложе, привычных к тесным ходам, — твоё дело держать наверху нить отвеса да записывать, на сколько локтей уклоняется ствол от вертикали на каждом новом отрезке спуска. Хранитель распорядился, чтобы отклонение нигде не превышало половины пальца, — потому и понадобился именно ты, а не кто-либо из моих обычных писцов.

IV

Работа заняла добрую половину дня: двое молодых, жилистых работников, обвязанные под мышками верёвками, медленно, ярус за ярусом, спускались в шахту, держа в руках небольшие бронзовые плошки с горящим маслом, а Мохов, устроившись у самого устья, придерживал длинную, размеченную равными промежутками нить отвеса, выкрикивая вниз короткие, лаконичные указания и тщательно записывая тростниковым стилом на подложенном под колено остраконе каждое новое, пусть и ничтожно малое отклонение хода от идеальной вертикали.

Чем глубже опускались работники, тем отчётливее становился гул, доносившийся из недр шахты, — и Мохов, вслушиваясь в него с тем же напряжённым вниманием исследователя, что владело им прежде при каждом новом наблюдении зеленоватого свечения, различил теперь то, чего не удавалось расслышать издалека, с поверхности плато: под ровным, монотонным рокотом угадывался иной, куда более тонкий звук — что-то вроде отдалённого, ритмичного постукивания, повторявшегося через равные, будто механически отмеренные промежутки времени, точно где-то в непроницаемой толще скалы неспешно, но безостановочно билось исполинское, каменное сердце.

Сама нить отвеса, которую он держал в руках, вела себя в те минуты со странностью, какой Нил прежде не замечал ни на одном другом участке стройки: вместо того чтобы висеть неподвижно, как то предписывала простая физика подвешенного груза, она едва заметно, но безошибочно подрагивала — не от сквозняка, поднимавшегося снизу, а будто в такт тому самому глубинному постукиванию, — и он, вглядываясь в это мелкое, почти неуловимое глазом колебание, поймал себя на мысли, что источник гула, чем бы тот ни был, воздействовал не только на воздух и не только на слух, но и на саму медную проволоку, из которой была свита нить, — воздействие, для описания которого его университетские познания в физике не предлагали иного объяснения, кроме смутной, но всё более настойчиво напрашивавшейся мысли об электромагнитном поле исполинской, недоступной его пониманию мощности.

— Ты слышишь это? — не удержался он, обращаясь к Мереруке, стоявшему рядом и следившему за ходом спуска с тем же самым внешним спокойствием, с каким он относился ко всему, выходившему за пределы его непосредственных строительных обязанностей.

— Слышу, — коротко ответил тот, не отрывая взгляда от уходящей в темноту верёвки. — Все, кто работал у этого ствола, слышат его рано или поздно. Одни говорят, что это бьётся сердце самой горы, другие — что так дышит подземный змей, охраняющий сокровища богов. Я предпочитаю не задумываться об этом чужеземец, — работа быстрее спорится, если не думать о том, что под ногами.

— А ты сам во что веришь? — спросил Нил, понимая, что вопрос этот, пожалуй, выходит за рамки дозволенной ему близости с распорядителем, но не в силах удержаться от искушения хоть немного разговорить обычно сдержанного Мереруку в минуту редкой, вызванной общим напряжением откровенности.

Тот долго молчал, прежде чем ответить, — и когда наконец заговорил, голос его прозвучал тише обычного, будто сама шахта, распахнутая у их ног, могла подслушать и передать сказанное кому-то, кому не следовало бы этого знать.

— Я думаю, чужеземец, что задолго до того, как первый человек взял в руки первое тесло, здесь, под этим плато, было что-то ещё, — что-то, что оставило вот эту самую трещину, вот этот самый гул. Хранители не создали его — они лишь нашли его, как находит охотник нору зверя, и научились пользоваться тем, что в ней таится. Дом Вечности, который мы строим, — быть может, лишь крыша, возведённая поверх куда более древнего и куда более важного погреба. Но это мысли, каких я никому прежде не высказывал, и тебе советую забыть их так же быстро, как я сам постараюсь забыть, что произнёс их вслух.

V

Ближе к вечеру, когда работники, завершив очередной, самый глубокий на сегодня этап спуска, начали медленно подниматься обратно, один из них, выбравшись наконец на поверхность и жадно хватая ртом непривычно тёплый, после ледяной сырости шахты, воздух верхних помещений, сообщил нечто, заставившее самого Мереруку нахмуриться куда сильнее обычного.

— Там, внизу, трещина расширяется, — произнёс работник, всё ещё дрожа то ли от холода, то ли от пережитого волнения, — переходит в пустоту, что больше самого ствола во много раз. Стены её на ощупь другие, чем везде, — не такие, как обычный камень: гладкие, будто отполированные водой, но не мокрые, а сухие, и от них будто бы исходит тепло, хотя воздух там холоднее, чем в самой шахте.

Мерерука, выслушав это донесение с непроницаемым, тщательно контролируемым выражением лица, коротко кивнул и произнёс лишь одно короткое распоряжение — прекратить спуск до особого указания и немедленно послать за одним из помощников Хранителя, — а затем, повернувшись к Мохову, добавил уже тише, будто спохватившись, что сказал при чужеземце больше, чем следовало:

— То, что ты слышал сегодня, не должно достигнуть ушей ни одного из работников снаружи. Пустоты под этим плато — не наше дело, и не твоё тоже.

VI

Но Нил, вопреки этому предупреждению, не мог не задержаться взглядом на устье шахты чуть дольше положенного, прежде чем один из подоспевших вскоре помощников Хранителя — тот самый безымянный юноша в некрашеном одеянии, что прежде возился с неисправным кристаллом на дворе Меры, — не оттеснил его решительным, не терпящим возражений жестом в сторону, склонившись сам над отверстием с тем же самым зеленоватым кристаллом, какой он видел прежде в бронзовых сосудах-накопителях, только теперь укреплённым на конце длинного, гибкого медного прута, который помощник принялся медленно опускать в черноту шахты.

В тот самый миг, когда кристалл скрылся из виду, поглощённый темнотой ствола, откуда-то из самых недр плато донёсся отклик, от которого у Мохова похолодело внутри с той же самой леденящей ясностью, что охватывала его при каждой прежней встрече с необъяснимым: зеленоватое свечение, прежде виденное им лишь издалека, над горизонтом ночного неба, вспыхнуло теперь прямо здесь, у самых его ног, тонкой, едва уловимой полоской света, пробившейся снизу вверх по стволу шахты, — и гул, сопровождавший это свечение, на короткое мгновение слился с тем самым ритмичным, механическим постукиванием, что он различил прежде, образовав звук, показавшийся Нилу почти осмысленным, почти похожим на короткую, повторяющуюся фразу неведомого языка.