Во-вторых, ни на одной из панелей не было изображено фигуры надсмотрщика с плетью — обязательного, казалось бы, элемента сцен принудительного труда, к которому давно привыкла массовая культура, но который на самом деле крайне редко встречается и в подлинных египетских изображениях. Здесь же его не было вовсе, — вместо этого несущие камень фигуры были изображены с непривычным для рабского труда достоинством в позах, скорее ритуальными, чем изнурёнными.

— Смотри сюда, — сказал он однажды вечером Кире, разложив на раскладном столике в лабораторной палатке распечатки прорисовок. — Видишь позы? Это не согбенные фигуры уставших людей. Руки подняты вот так, ладонями к блоку, — это поза подношения, а не поза труда.

— Может, художественная условность, — предположила Кира, разглядывая снимки с тем же профессиональным прищуром, с каким она сама разбирала стилистику крито-микенской керамики. — Идеализация процесса в загробном контексте.

— Может быть, — согласился он, хотя по его тону было понятно, что сам в это не очень верит. — Но тогда почему они несут камни к вратам, которые не выглядят как вход в гробницу?

Он указал на последнюю, самую детально проработанную панель в конце коридора, где процессия достигала своей цели. Вместо ожидаемого изображения фараона, восседающего на троне и принимающего подношения, панель показывала само сооружение — пирамиду — с зияющим, будто распахнутым отверстием на вершине, из которого исходили лучи, вырезанные глубокими прямыми линиями, расходящимися во все стороны наподобие солнечных, но с одним отличием: между лучами были вписаны крошечные звёзды, что в классической иконографии Древнего царства почти никогда не сочеталось с солярной символикой в таком буквальном виде.

III

К концу третьего дня работы над рельефами команда достигла того, что Хишам эль-Саид, взглянув на данные повторного сканирования, назвал “финальной камерой”.

Вход в неё оказался перекрыт не завалом, а цельной гранитной плитой, установленной вертикально в специально высеченном пазу, — свидетельство серьёзности намерений тех, кто запечатывал это помещение. На выработку способа, как сдвинуть плиту, не повредив её и не рискуя обрушить свод, ушло ещё четыре дня консультаций с приглашённым по такому случаю инженером-реставратором из Каирского университета, который в итоге предложил использовать систему гидравлических домкратов, аккуратно приподнимающих плиту по миллиметру, пока в образовавшийся зазор не удастся завести стальные направляющие.

Момент, когда плита наконец сдвинулась и в узкую щель хлынул затхлый, простоявший тысячелетия воздух, Мохов запомнил во всех деталях, какие только может удержать человеческая память в состоянии крайнего напряжения. Он стоял в первом ряду вместе с Рейнманном, Хишамом и Мерсье — остальным участникам экспедиции пришлось ждать снаружи, у входа в ход, откуда велась прямая видеотрансляция на переносной монитор, чтобы минимизировать число людей, одновременно находящихся в узком пространстве.

Первым внутрь, как того требовал протокол, пустили щуп с миниатюрной камерой и датчиком состава воздуха — процедура, обязательная после трагических случаев отравления углекислым газом при раскрытии непроветриваемых веками захоронений в прошлом веке. Показания датчика оказались в пределах нормы, хотя и с чуть повышенным содержанием инертных газов, происхождение которых Мерсье впоследствии так и не смогла удовлетворительно объяснить, списав в итоговом отчёте на “локальные геохимические процессы”.

Когда плиту наконец отвели в сторону настолько, чтобы в проём мог протиснуться человек, Рейнманн, вопреки собственному протоколу об очерёдности по научному старшинству, неожиданно кивнул Мохову.

— Иди первым, Даня. Ты расшифровал коридор — ты заслужил первым увидеть это.

IV

Камера оказалась значительно больше, чем позволяли предположить размеры входного проёма, — прямоугольное помещение примерно семь на пять метров, с потолком, уходящим вверх на высоту трёх с половиной метров, выложенным крупными, безукоризненно подогнанными друг к другу гранитными плитами.

Первое, что бросилось в глаза при свете фонарей, — это не сам саркофаг, хотя он и занимал центральное место в помещении, а стены. Все четыре стены камеры были покрыты не привычными для погребальных комплексов текстами пирамид и сценами загробного суда, а изображением, которое команда впоследствии назовёт между собой просто “звёздной картой”: тщательно прорисованное расположение созвездий, дополненное сложной сетью линий, соединяющих отдельные звёзды в конфигурации, не совпадающие ни с одним из известных египетских астрономических текстов. В углах помещения, там, где обычно располагались изображения богов-хранителей четырёх сторон света, здесь были высечены четыре одинаковые фигуры — те самые вытянутые, непропорциональные силуэты, что Мохов уже видел в коридоре, но здесь исполненные с куда большей детализацией: у каждой фигуры были удлинённые кисти рук с шестью пальцами вместо привычных пяти.

— Это может быть символическим, — тихо произнёс Хишам, стоявший рядом с ним и явно испытывавший внутреннюю борьбу между профессиональным скепсисом и почтением человека, для которого эта земля была не просто объектом исследования. — В некоторых поздних текстах шестипалость связывалась с божественным избранничеством…

— Может быть, — так же тихо ответил Мохов, хотя его внимание уже переключилось на другое.

По периметру камеры, на равном расстоянии друг от друга, стояли шесть предметов, которые в первое мгновение можно было принять за обычные масляные светильники — невысокие сосуды на бронзовых, судя по патине, подставках. Но эти сосуды, вопреки всем законам физики и четырём с лишним тысячелетиям, прошедшим с момента запечатывания камеры, тускло светились. Не пламенем — ровным, слабым, а желтовато-зеленоватым свечением, исходившим будто изнутри самого материала.

Мерсье, включив портативный анализатор состава воздуха и на всякий случай счётчик Гейгера, замерла в дверном проёме, не решаясь войти дальше, пока приборы не выдали показания.

— Радиационный фон в норме, — сказала она наконец, и в её голосе впервые за всё время экспедиции прозвучала неприкрытая растерянность. — Но эти штуки… они точно светятся сами по себе. Без внешнего источника питания.

Позже, при более детальном исследовании — уже после того, как один из светильников с крайней осторожностью извлекли для лабораторного анализа, — выяснилось, что внутри бронзового корпуса находится конструкция, поразительно напоминающая примитивный гальванический элемент: медный цилиндр, вставленный в железный стержень, разделённые неким органическим веществом, впоследствии идентифицированным как окислившийся уксус или подобный ему электролит. Устройство, почти неотличимое по принципу действия от так называемой “багдадской батарейки” — (древний глиняный сосуд, который генерировал электричество от простой реакции меди, железа и кислого сока)— артефакта парфянской эпохи, известного науке уже почти столетие и вызывающего споры о своём истинном назначении, — только здесь, в контексте захоронения Древнего царства, оно выглядело анахронизмом, объяснить который никто из присутствующих пока не решался даже пытаться.

— Оставим это для лабораторных исследований, — твёрдо сказал Рейнманн, заметив, с каким жадным любопытством молодые аспиранты уже тянутся к светильникам с инструментами. — Сейчас — саркофаг. Только саркофаг.

V

Саркофаг стоял в центре камеры, на невысоком гранитном постаменте, и был закрыт — цельная золотая крышка, отлитая или откованная (специалисты по металлу впоследствии так и не пришли к единому мнению относительно техники изготовления) с изображением лежащей фигуры в традиционной для царских захоронений в позе Осириса: скрещенные на груди руки, в одной из которых был зажат жезл хека, в другой — цеп нехеху, символы верховной власти. Лицо было исполнено с необычным для погребальных масок реализмом — не идеализированная маска юного бога, как на большинстве известных примеров, а лицо зрелого мужчины с высокими скулами и глубоко посаженными глазами, инкрустированными обсидианом и каким-то белым минералом, придававшим взгляду неожиданную, почти живую пронзительность.