С этого дня Мохов начал невольно всматриваться в лица всех, с кем сталкивала его судьба на протяжении дня, — в лицо Мериры, разбиравшего с ним по вечерам скудный дневной паёк, в лица носильщиков из соседних партий, в лицо самого Пенну, — ловя себя каждый раз на постыдной, унизительной мысли о том, что любое из этих лиц могло в любую секунду дрогнуть той же самой текучей, будто расплавленной дымкой, обнажив под собой совершенно иную, куда более древнюю и куда более чуждую сущность. Он гнал от себя эту мысль, понимая, что, доведённая до своего логического предела, она рано или поздно лишит его последней опоры, последней возможности отличать подлинное человеческое участие от расчётливой, тщательно разыгранной пьесы, — но избавиться от неё до конца не мог уже никогда, и с этого дня в самой глубине его существа поселилось новое, ещё прежде неведомое ему одиночество: одиночество человека, разучившегося доверять собственным глазам.

Дни между тем шли своим чередом, наполненные всё той же смесью канцелярского и полевого труда, — но именно в эти дни, спустя чуть больше недели после ночного разговора у костра, в привычный распорядок службы Мохова вмешалось обстоятельство, которое, как он поймёт немного позже, было далеко не случайным.

II

Мерерука, отыскав его однажды утром у навеса Хемиуна, где Нил как раз заканчивал сверку очередной партии нарядов на камень, сообщил коротко, не вдаваясь в подробности, что распоряжением самого Хемиуна его временно переводят — на срок в десять или двенадцать дней, покуда не будет улажена нехватка людей, сведущих в разметке, — на южный участок плато, туда, где вот уже третий год трудилась отдельная, куда менее многочисленная партия мастеров, занятых работой, о которой Мохов до сих пор знал лишь понаслышке, по обрывочным разговорам носильщиков да редким взглядам, украдкой брошенным в ту сторону во время переходов между двором Меры и стройкой.

— Тебя ждут у Стража, — произнёс Мерерука, и в голосе его прозвучала та же самая осторожная, чуть приглушённая интонация, с какой здесь вообще говорили обо всём, что выходило за пределы обыденной, дозволенной для обсуждения работы. — Идёшь ты не потому, что я тебя отпускаю с лёгким сердцем, а потому, что распоряжение исходит от того, чьи распоряжения не обсуждают.

Слово "Страж" ничего не говорило Мохову — во всяком случае, поначалу, — но уже через час пути, когда партия, к которой его прикомандировали, обогнула южный отрог плато и он впервые за все минувшие недели увидел вблизи то исполинское, тянущееся из глубины веков наружу тело, что его собственная эпоха назовёт впоследствии Большим Сфинксом Гизы, — обрело теперь для него смысл настолько буквальный, что у него на мгновение перехватило дыхание.

III

Он видел это сооружение прежде тысячи раз — на фотографиях, музейных слайдах, с высоты туристической площадки, откуда открывался вид, знакомый едва ли не каждому жителю двадцать первого века независимо от того, бывал ли он сам в Египте, — но ничто из виденного прежде не подготовило его к тому ошеломляющему, лишённому всякой музейной дистанции впечатлению, которое производило это тело, ещё не тронутое разрушительной работой тысячелетий, ещё окружённое строительными лесами и группами копошащихся вокруг него мастеров.

Первое, что бросилось ему в глаза, — и что, как он тут же сообразил, объясняло разом добрую половину загадок, десятилетиями мучивших его собственных коллег по академическому цеху, — было то, что тело исполинского льва, распростёртое в вырубленной руками людей котловине, вовсе не казалось творением одной-единственной эпохи. Массивное, вытянутое туловище, задние лапы, поджатые под себя в позе вечного, неусыпного бдения, — вся эта нижняя, куда более обширная часть монумента носила на себе следы такого глубокого, такого неровного выветривания, что даже неспециалисту в геологии, каким Мохов, при всей своей археологической подготовке, оставался до конца своих дней, было очевидно: перед ним поверхность, простоявшая под открытым небом не десятилетия и не века, а нечто неизмеримо большее, — поверхность, изборождённая теми самыми вертикальными, оплывающими бороздами, что в его собственную эпоху немногочисленные, чаще всего маргинализируемые официальной наукой геологи будут указывать как свидетельство древних, обильных дождей, каких на плато Гизы не выпадало по меньшей мере несколько тысячелетий.

Второе, что он отметил, уже подойдя ближе, — это следы недавней покраски, ещё свежие пятна которой пестрели вдоль боков туловища и на выступающих рёбрах каменной кладки, надстроенной мастерами там, где природный останец скалы не дотягивал до нужного объёма тела: густой, охристо-красный тон, каким здесь, как он уже успел заметить на других участках стройки, принято было покрывать обнажённую кожу мужских фигур в росписях, — и Мохов, разглядывая эти пятна, поймал себя на мысли, что все музейные реконструкции его собственной эпохи, изображавшие Стража неизменно в природном, необработанном цвете известняка, попросту не располагали и не могли располагать теми немногими, стёршимися почти без следа крупицами пигмента, что оставались в его время на выветренной поверхности монумента, — крупицами, которых было слишком мало, чтобы восстановить по ним истинную, некогда ослепительно яркую раскраску всего тела целиком.

IV

Не меньше поразила его и сама голова, вернее, тот нимб плотно облегающего голову полосатого убора, работа над которым, как он вскоре узнал от Санху, была почти завершена ещё до его прибытия на участок: характерный, знакомый ему по бесчисленным репродукциям царский платок-немес, ложащийся на плечи двумя массивными, симметричными крыльями, — убор, который его собственная эпоха привыкла видеть на голове Стража как нечто само собой разумеющееся, но истинное происхождение и назначение которого, судя по обмолвкам мастеров, было связано не столько с царским достоинством земного владыки, сколько с куда более древним, куда более отвлечённым от персоны конкретного фараона символом власти над самим течением времени.

V

— Тело льва старше, чем помнят даже старики моего рода, — произнёс человек, встретивший партию Нила у подножия строительных лесов, — невысокий, жилистый старик со сгорбленной спиной и руками, покрытыми той особой, въевшейся в кожу известковой пылью, что Мохов уже научился безошибочно узнавать как отличительный знак мастеров-камнерезов. — Мой дед говорил мне, что и его дед не застал времени, когда это тело было построено на плато. Оно лежало здесь, наполовину занесённое песком, задолго до того, как первый владыка объединённых земель воссел на троне.

Старика звали Санху, и, как Мохов узнал в последующие дни, он был старшим из немногих оставшихся в живых мастеров, чьи руки помнили ещё прежнюю, куда менее совершенную технику высекания камня, — технику, применявшуюся здесь, на теле Стража, задолго до появления медных полос и загадочной силы посоха.

— Мы не создаём его тело, чужеземец, — продолжал Санху, пока они медленно шли вдоль основания монумента, минуя леса и группы работников, счищавших с поверхности камня очередной слой окаменевшего песчаного наноса, — мы лишь возвращаем ему тот облик, что был утрачен временем. Голова его обветрилась сильнее прочего, потому что торчала выше песка все те годы, что тело оставалось погребённым, — а теперь Хранители велят вырезать её заново, придав ей черты того, кому надлежит взирать отсюда на восход солнца до конца дней этого мира.

VI

Именно в этот момент Мохов, впервые в жизни оказавшийся так близко к телу исполинского изваяния, что мог коснуться рукой его известнякового бока, понял со всей отчётливостью, наконец объясняющей ту самую диспропорцию, что веками ставила в тупик исследователей его собственной эпохи, — непропорционально малый размер головы относительно колоссального, растянутого на десятки метров туловища: голова эта не была задумана заново вместе с телом, а вырезалась из значительно меньшего, уже сильно выветренного останца скалы, оставшегося на месте прежней, куда более древней и куда более крупной головы, разрушенной тысячелетиями непогоды прежде, чем кто-либо из ныне живущих людей — включая, судя по всему, самих Хранителей — успел её толком запечатлеть.