Мохов, всё ещё лежавший на спине, тяжело дыша и не в силах подняться под тяжестью пережитого потрясения, выдавил из себя очередной вопрос:

— Ты можешь вернуть меня обратно? В моё время?

Он ждал ответа, не смея пошевелиться, чувствуя, как весь смысл его немыслимого, растянувшегося уже на месяцы пленения сходится в эту единственную секунду ожидания, — секунду, показавшуюся ему длиннее, чем весь пройденный им путь от той роковой ночи в погребальной камере до этого пыльного двора под палящим солнцем чужого тысячелетия.

Хранитель Меры долго молчал, глядя куда-то поверх головы Мохова, в сторону далёкой, недостроенной пирамиды, чей силуэт вырисовывался на фоне выцветшего от полуденного зноя неба, — и когда он наконец заговорил снова, голос его звучал уже иначе: не с прежней холодной властностью, а с нотой, которую Нил к собственному изумлению, различил бы как нечто близкое к усталости, быть может, даже к сожалению.

— Это, — произнёс он, — будет зависеть от того, чему ты научишься здесь и насколько хорошо усвоишь уроки, которые тебе предстоит получить. Путь домой, Нил Мохов, лежит не через стены дворца и не через отчаянные, необдуманные нападения на тех, кто сильнее тебя. Он лежит через саму пирамиду — через то, что будет погребено внутри неё, когда придёт срок, — и через понимание истинной природы того, кто первым потревожил этот покой в твоём собственном веке. А теперь поднимайся. Тебя ждёт работа, и я не намерен объяснять твоё долгое отсутствие надсмотрщику дважды.

— Зачем нужно было меня забрасывать сюда, ты лысый кусок дерьма?— С какой-то детской злостью от бессилия, что либо изменить прокричал Нил тому в спину.

Хранитель остановился, замер на мгновение, повернулся вполоборота к нему, криво усмехнулся ледяной улыбкой:

— Мне так захотелось!

Развернувшись, он зашагал прочь, оставив Мохова лежать на пыльной земле двора в одиночестве — потрясённого, раздавленного и, вопреки всему пережитому только что ужасу, испытывающего где-то в самой глубине сознания слабый, едва тлеющий, но упрямый росток того самого чувства, без которого, как он инстинктивно понимал, невозможно было бы пережить всё, что, судя по всему, ещё ожидало его впереди, — надежды.

IX

Он не помнил в точности, сколько времени провёл лёжа на утрамбованной земле двора после того, как фигура Хранителя скрылась за дальними постройками, — вероятно, не больше нескольких минут, хотя пережитое потрясение растянуло эти минуты в его сознании настолько, что они показались ему едва ли не целым часом. Когда он наконец нашёл в себе силы подняться, отряхнуть с одежды приставшую пыль и вернуться к своим козлам, никто из работников, занятых собственными делами в дальней части двора, судя по всему, не заметил ни самого происшествия, ни его продолжительного отсутствия, — а надсмотрщик в льняном одеянии, вернувшийся к тому времени из своей пристройки, не сказал ему ни слова упрёка, будто вся эта сцена, включая явление и исчезновение Хранителя Меры, произошла в некоем ином, недоступном обычному взгляду измерении, параллельном привычному течению рабочего дня.

Остаток смены он провёл, механически выполняя порученную ему работу, но так и не сумев заставить свой разум сосредоточиться на чём-либо, кроме пережитого потрясения. Руки его, покрытые ссадинами от падения, продолжали дрожать ещё долгие часы, и дважды за оставшийся день Небетка, старшина волокильной партии, к которой формально был приписан Мохов, бросал в его сторону короткие, недоумевающие взгляды, явно заметив неладное, но не находя нужным вмешиваться в дела чужеземца, чья судьба заботила его не больше, чем судьба вьючного осла, покуда тот способен исправно тянуть свою лямку.

Вернувшись вечером в барак, Мохов долго не мог заставить себя притронуться к ужину, несмотря на терзавший его весь день голод, — сидел, механически ковыряя пальцами край лепёшки, погружённый в те же самые, снова и снова прокручиваемые в сознании образы: лицо Киры; вереница других лиц его прежних товарищей по экспедиции; холодная, лишённая всякой человеческой теплоты уверенность в голосе Хранителя, произносившего своё немыслимое обещание — или угрозу — стереть его самого из этого мира, будто его никогда и не существовало.

— Ты сегодня сам не свой, — заметил Мерира, устроившись рядом с ним на циновке и разглядывая его с той же смесью любопытства и участия, что отличала юношу с самой первой их встречи в повозке. — Что-то случилось на дворе Меры?

Мохов, помедлив, покачал головой — не потому, что не доверял юноше, а потому, что не находил в себе сил облечь пережитое в слова, которые прозвучали бы хоть сколько-нибудь связно даже для его собственного, всё ещё не оправившегося от потрясения рассудка.

— Устал больше обычного, — ответил он уклончиво. — Ничего важного.

Мерира не стал настаивать, вернувшись к собственному ужину с той непритязательной деликатностью, что Мохов уже успел не раз отметить в нём за минувшие недели, — но краем глаза он заметил, как Кемау, сидевший чуть поодаль, поднял на него внимательный, всё понимающий взгляд, будто безошибочно угадал, что за короткой отговоркой скрывается нечто куда более значительное, чем простая физическая усталость. Впрочем, и нубиец в тот вечер не проронил ни слова, предоставив Мохову самому решать, когда — и решится ли он вообще — поделиться пережитым.

X

Первое поручение от Хранителя Меры пришло к нему не напрямую, а через посредство самого Небетки — спустя всего два дня после происшествия на дворе, будто немыслимое существо действительно располагало возможностью в любой момент, без всякого видимого усилия, направлять течение жизни любого из тысяч работников гигантской стройки сообразно собственным, никому не ведомым замыслам.

— Тебя требуют на двор Меры, — сообщил старшина, без всякого объяснения оторвав Мохова от привычной уже работы на пандусе и указав в сторону знакомой ограды. — Спроси распорядителя в синей одежде у ворот, он укажет, что делать.

Мохов, ощущая, как в груди снова стягивается узел уже знакомой тревоги, молча повиновался, — понимая, вопреки собственному нежеланию признавать это даже самому себе, что дальнейшая его судьба в этом немыслимом мире отныне неразрывно связана с волей существа, чьё истинное лицо и чьи истинные намерения оставались для него по-прежнему загадкой, разгадать которую он, вопреки всему пережитому страху, желал теперь сильнее, чем когда-либо прежде, — потому что интуиция, тот самый инстинкт исследователя, что вёл его через всю прежнюю научную карьеру, безошибочно подсказывала: путь домой, каким бы долгим и опасным он ни оказался, начинался именно здесь, за оградой двора, где камень покорялся силе, не имевшей права существовать четыре с половиной тысячи лет назад.

XI

У ворот его встретил тот самый надсмотрщик в длинном льняном одеянии — распорядитель двора, чьё имя Мохов так и не узнал за все недели своего пребывания на стройке, — и, не тратя лишних слов, коротким кивком указал ему на дальнюю площадку, где уже дожидались, разложенные на низком столике, инструменты, разительно отличавшиеся от привычных тёсел и молотков: несколько тонких медных полос разной ширины, аккуратно свёрнутый моток проволоки и небольшой, размером с ладонь, отполированный до зеркального блеска кристалл зеленоватого камня, назначение которого Мохову предстояло понять лишь много позже.

— Отныне ты будешь работать здесь, — произнёс надсмотрщик, и в голосе его, обычно ровном и лишённом всякого выражения, Мохову почудилась едва уловимая нотка чего-то похожего на сдержанное любопытство, будто даже этот человек, проведший на дворе Меры, судя по всему, не один десяток лет, не мог до конца скрыть удивления перед тем, что чужеземец без роду и племени удостоился подобного, редкого для простого пленника назначения. — Хранитель распорядился приставить тебя к его собственным помощникам. Слушай внимательно и запоминай — здесь не прощают небрежности.