— Для вас — господин Воропанов, — мужчина расплылся в улыбке. — Но хватит любезностей, у меня на это нет времени. Как я вижу, вы только что от наших общих знакомых. Разговор, полагаю, выдался не из приятных? Власть у нас нынче грубая. Любят кричать и грозить каторгой, но я предпочитаю вести дела совсем иначе. Зачем ломать жизни умным людям, когда можно договориться о взаимной выгоде?

С этими словами Воропанов наклонился и вытащил из‑под сиденья тяжёлый кожаный саквояж. С тихим щелчком он открыл замки и раскрыл сумку, показав содержимое Белозёрову и Рябинину.

Саквояж был забит плотно уложенными пачками новеньких сторублёвых и пятисотрублёвых купюр. Сумма, лежавшая в саквояже, была огромной: на неё спокойно можно было купить целое имение или до конца жизни ни в чём себе не отказывать.

— Здесь сто тысяч рублей наличными, — спокойным голосом произнёс Воропанов, проведя рукой по пачкам денег. — Это больше, чем вы оба заработаете на своей службе. И эти деньги — ваши.

— И что же вы желаете от нас получить за такую большую сумму? — спросил Рябинин, сдерживая эмоции.

— О, условия самые простые. Вы прямо сейчас отдаёте мне тетрадь Щукина, мою бухгалтерию и расписку, а также остальные бумаги и всё, что накопали по делу Гусятникова. Что касается передачи улик полицмейстеру, то ему вы отдадите дело, в котором всё свалите на каторжника. После этого вы подаёте в отставку и навсегда уезжаете из Московской губернии. Завтра же вы будете богатыми и свободными людьми в любой точке империи.

Воропанов ухмыльнулся, окинув Белозёрова и Рябинина довольным взглядом:

— Подумайте хорошенько, господа. Зачем вам рисковать головой ради мёртвого купца? Прутков не прощает врагов, но умеет щедро вознаграждать тех, кто проявляет благоразумие. Вы получите деньги, уедете за границу или в любой другой город нашей необъятной империи и начнёте новую богатую жизнь. Все выигрывают, никто не страдает. Забирайте деньги прямо сейчас, и давайте завершим это дело по‑хорошему.

Василий Белозёров посмотрел на гору новеньких купюр, лежавших в саквояже, и почувствовал, как в нём закипает ярость. Он медленно поднял глаза, всматриваясь прямо в лоснящееся лицо Воропанова.

Быстрым движением Василий закрыл саквояж и с силой толкнул его к Воропанову:

— Заберите свои деньги обратно, Воропанов. Вы просчитались, если решили, что нас можно купить так же легко, как вы купили нотариуса Боброва или чиновников в полиции.

— Дача взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей — это серьёзное уголовное преступление, Воропанов! — добавил Аристарх Платонович. — К вашему списку за организацию убийств Гусятникова, Поленова и Боброва добавится ещё и эта статья. Я гарантирую, что вы и Прутков, а также все остальные участники пойдёте под суд, сколько бы денег вы ни пытались нам сунуть!

Лицо Воропанова мгновенно изменилось. Вся доброжелательность исчезла, уступив место лютой ненависти. Его глаза сузились, а губы скривились в ухмылке. Он убрал саквояж в сторону и наклонился вперёд, почти коснувшись лица Белозёрова:

— Ах вот как⁈ Вы решили поиграть в благородных героев⁈ Ну что ж, вы сами подписали себе смертный приговор! Вы дураки, господа, конченые дураки! Казимир Владимирович дал вам последний шанс остаться в живых, но вы его отвергли! Запомните, — продолжал сквозь зубы Воропанов, — Прутков контролирует всю Москву и половину Петербурга, а вы — просто две блохи, которые мы раздавим и не поморщимся! В нашем мире есть только сила и деньги, а у вас нет ни того ни другого!

Воропанов со всей силы стукнул кулаком в крышу кареты, давая сигнал кучеру, и добавил:

— Вы не проживёте и трёх дней! Я найду всё, что вы спрятали. Так же, как и Щукина с Захаровым! А потом ваши трупы выловят из Яузы с простреленными головами! Вы пожалеете о каждом своём слове!

Карета остановилась. Дверца распахнулась, и охрана Воропанова вытащила Белозёрова и Рябинина на мостовую. Через десять секунд карета умчалась прочь.

Поднявшись на ноги и поправив пальто, Василий и Аристарх Платонович направились в сыскное отделение. Пройдя по улице сотню шагов, они заметили, что слежка за ними усилилась. Филёры даже не старались маскироваться.

Когда Белозёров и Рябинин вошли в сыскное отделение, они обнаружили, что слежку теперь ведут даже внутри здания. В вестибюле, коридорах, на лестничных пролётах открыто дежурили незнакомые полицейские агенты и штатские филёры, фиксировавшие любое их перемещение. Враг начал действовать открыто и нагло, не стесняясь чинов и званий.

В сыскном отделении стояла гнетущая тишина. Каждый шаг Василия Игнатьевича Белозёрова и Аристарха Платоновича Рябинина сопровождался немигающими взглядами. Наглые агенты в гражданском и филёры даже не пытались делать вид, будто заняты службой. Сбросив маски, враг обступил их со всех сторон, перекрывая выходы и давая понять, что отныне все их шаги будут находиться под пристальным наблюдением.

Поднявшись в кабинет, они закрыли за собой дверь. В комнате царил полумрак: плотные шторы были задёрнуты, не пропуская даже толику света. Василий молча подошёл к окну, осторожно отодвинул край шторы и посмотрел на улицу: у противоположного тротуара, якобы разглядывая вывеску лавки, стояли двое крепких молодых парней в длинных чёрных пальто.

— Мы здесь как в мышеловке, Василий Игнатьевич, — тихо произнёс Рябинин, опускаясь в рабочее кресло и нервно потирая затёкшую шею. — Градоначальник дал нам срок до вечера. Если мы не отдадим дело Гусятникова полицмейстеру и не подпишем фальшивый протокол на каторжника, нас арестуют прямо здесь. А Воропанов… этот подлец не блефует. Его карета с саквояжем денег была не просто предложением взятки, а демонстрацией силы. Нам прямым текстом дали понять: либо сто тысяч рублей и бегство из Москвы, либо пуля в затылок и Яуза.

— Воропанов боится, Аристарх Платонович, — отозвался Белозёров, не поворачивая головы от окна и продолжая наблюдать за улицей. — И Прутков боится не меньше. Пропажа Щукина, изъятие его тетради и шифрованной бухгалтерии нарушили их спокойствие. Они поняли, что мы подобрались к ним слишком близко. Так сказать, к самому сердцу их теневой империи. Градоначальник и полицмейстер — всего лишь оружие в руках Пруткова. Им нужно не просто закрыть дело, им жизненно необходимо уничтожить оригиналы документов, пока они не попали в Санкт‑Петербург к министру.

В этот момент дверная ручка бесшумно повернулась, и в кабинет быстро скользнул Тихон Мохов. Он запер дверь на замок, тяжело дыша и вытирая платком взмокший лоб. На его сюртуке кое‑где виднелись капли грязи, а глаза горели от пережитого напряжения.

Белозёров и Рябинин мгновенно повернулись к нему.

— Тихон! — негромко воскликнул Василий. — Мы не видели тебя возле администрации, а потом нас запихнули в карету к Воропанову.

Мохов прошёл к столу и сел на стул, откинувшись на спинку:

— Едва от судороги в ногах не свалился, Василий Игнатьевич! Сказать, что я перепугался, когда увидел, как вас возле администрации под дулами револьверов в чёрную карету усадили, значит, ничего не сказать! Я ведь как чувствовал. Ждал вас возле администрации, как и договорились. Стоял в сторонке, чтобы глаза не мозолить. Вы как вышли, я за вами сразу пошёл, догнать хотел. А тут подлетает эта чёрная карета, из неё лбы с револьверами вываливаются и вас внутрь сажают! У меня аж сердце в пятки ушло: думал, прямо там вас и порешат или в подвал куда увезут.

Мохов перевёл дыхание, налил себе стакан воды и осушил залпом.

— Я сразу схватил первого попавшегося извозчика, сунул ему три рубля в руку и кричу: «Гони за той каретой!» — и удостоверением ему в лицо тыкаю. Мы за вами по всем переулкам и улицам плелись. Извозчик молодец, сразу всё понял. Дистанцию держал, чтобы нас не срисовали. Я ведь ждал: если на выезд из города пойдёте, то всё, беда, — хотел карету штурмом брать и вас вызволять, благо револьвер с собой. Но тут смотрю: карета резко затормозила, вас выкинули на мостовую и уехали.