— «Одноухий», ты нам тут сказки не рассказывай, — громко произнёс Воронов. — Тебя видели на пролётке у дома нотариуса Боброва перед самым его убийством. Свидетель тебя опознал. Думаешь, как мы вышли на «Седого» и на тебя? Отрезанное ухо и перстень на правой руке сложно перепутать с чем‑то другим. Говори, кого привозил к дому Боброва? Или сам нотариуса зарезал? Я ведь тебя на каторгу отправлю, мне показаний свидетеля хватит!

Васька сглотнул и закашлялся. Потом вытер пот с лба и отрицательно замотал головой.

— Ваше высокоблагородие, видит Бог, я никого не резал! — заговорил «Одноухий», посмотрев на судебного следователя умоляющим взглядом. — И из пролётки никто не выходил, честное слово! Мне Тимофей Прохорович, то бишь «Седой», велел просто приехать на пролётке к подворотне дома нотариуса и ждать. Сказал, чтобы сидел тихо на козлах и не шастал там. Я же обычный извозчик при нём, выполнял приказ «Седого»! Откуда мне было знать, что там внутри кого‑то убивают?

— Не лги, Василий, — сказал Рябинин. Голос судебного следователя прозвучал с угрозой. — Кого ты привозил к дому? А если не привозил, то кого забирал? Если не назовёшь имя того, кого увёз от дома Боброва, я это убийство на тебя повешу. И поедешь на каторгу на десяток лет.

«Одноухий» побледнел. Руки затряслись.

— Ну? — насел на него Воронов. — Говори, кого привозил или забирал? Или на каторгу собрался по чужому делу поехать? Так я на тебя ещё нападение на моего помощника повесить могу. Вон Фёдор Емельянович, который тебя брал, сейчас вмиг показания напишет, что ты в него из револьвера стрелял.

— Сжальтесь, ваше высокоблагородие! Не убивал я. Извозчик я. Какой из меня мокрушник? Всё скажу, только не губите! — закричал он. — Не знаю я имени этого наёмника! Он в пролётку даже не садился. Я вообще не знал, что там Бобра режут. Он из окна сиганул и дворами ушёл!

— А ты тогда что там делал? — спросил Аристарх Платонович.

«Одноухий» замолчал и замотал головой:

— Не могу сказать, «Седой» на ремни порежет!

Воронов посмотрел на Рябинина:

— Ну что, Аристарх Платонович, вот тебе убийца нотариуса. Можешь дело закрывать. Сейчас ещё Фёдор Емельянович показания даст, что «Одноухий» в него стрелял. Как раз прокурору раздолье будет. Десять лет смело можно просить. Окружной судья даже думать не будет.

— Да что ж вы творите‑то! — зарыдал Васька. — Курьера я там ждал. Меня «Седой» отправил, чтобы я забрал деньги у курьера!

— У какого ещё курьера? — нахмурился Рябинин, наклоняясь ближе к задержанному.

— Да не знаю я, кто он, — быстро заговорил Васька. — Он мне постоянно деньги приносил для «Седого» и каждый раз в разные места. Когда Бобра резали, ну нотариуса, у меня в той подворотне встреча была. Когда этот из окна сиганул, как раз он пришёл. Сунул мне свёрток с деньгами и через арку на другую улицу ушёл. А я к «Седому» поехал. «Седой» потом вечером нашим деньги раздавал.

— Как одет, как выглядит? — спросил Рябинин.

— Лица не видел ни разу. Он всегда ходит в тёмном пальто с поднятым воротником и в старой шапке, натянутой по самые уши! Да и какой резон мне его рассматривать, он же не баба!

— Где ещё встречались? — насел на Ваську Воронов.

— Возле Сухаревской башни, прямо в переулке за чайной! — торопливо заговорил Васька. — Он пришёл тогда пешком со стороны Яузы, я видел. Передал мне тогда толстую папку, набитую деньгами.

— Где ещё? — спросил Воронов.

— В квартале за Яузским мостом! Возле какой‑то красильни или фабрики. Это в самый первый раз было. Он целый саквояж тогда притащил. Больше мы не встречались, — ответил «Одноухий».

Следующим в кабинет Воронова завели Порфирия Вязьмитинова. Известный в уголовном мире Москвы мастер подделок по кличке «Каллиграф» выглядел раздавленным. Его худое, сгорбленное тело тряслось так, что казалось, будто он сейчас рухнет в обморок. Как только двери кабинета закрылись за городовыми, Вязьмитинов упал на колени прямо перед Вороновым и Рябининым.

— Ваше высокоблагородие! Аристарх Платонович! Иван Макарович! Родненькие, пощадите! — всхлипывая, запричитал «Каллиграф», прижимая дрожащие руки к груди. — Не губите! Я же на каторге сгину! Не мокрушник я, простой мастер! Ничьей крови на моих руках нет и никогда не было! Подделывал векселя — тут отпираться не буду!

— Встаньте, Вязьмитинов, и сядьте на стул, — произнёс Аристарх Платонович. — И хватит ломать перед нами эту комедию. Разговор у нас будет длинный и крайне серьёзный.

Вязьмитинов кое‑как поднялся, вытирая слёзы рукавом, и присел на край стула, боясь даже поднять глаза на Воронова и Рябинина. Иван Макарович взял со стола изъятый фальшивый вексель купца Гусятникова на пятьдесят тысяч рублей и поднёс к лицу «Каллиграфа».

— Узнаёшь работу, Порфирий? — спросил Воронов. — Это же ты делал? Почерк тут твой. Бобров нам, перед тем как его зарезали, всё подробно описал, а «Седой» подтвердил, что именно ты подделывал этот документ.

— Да, да, моя работа! Признаюсь! Всё чистосердечно признаю, вексель я делал, только мокруху на меня вешать не надо, Иван Макарович! — быстро заговорил Вязьмитинов, кивая головой. — Заказ на этот вексель сделал какой‑то Воропанов через Тимофея Прохоровича! Принёс оригинальные подписи купца Гусятникова, заплатили тысячу рублей за работу. Да, ещё сразу сказали, что нужно сделать идеальную копию задним числом, будто Гусятников занял огромную сумму под залог своих северных земель!

— А про убийства Гусятникова, Поленова и Боброва что знаешь? — спросил Белозёров, вставая из‑за стола и подходя к Вязьмитинову. — Ты знал, что после твоих подделок этих людей убивают одного за другим?

— Клянусь, не знал! Мне не докладывают! Я бумажку сделал — и всё. А дальше не мои заботы! — вскричал Вязьмитинов, снова начав дрожать. — Я же сидел безвылазно в меблированных комнатах у «Седого»! Он мне заказы давал, а я только работал. Воропанов потом только один раз приходил с «Седым», когда проверял качество подписи. Но о смертях я узнал только от вас!

— Врёшь ведь, Порфирий, — Белозёров внимательно смотрел ему в глаза. — Я же вижу: глазки у тебя бегают, дёргаешься весь. — Василий приблизил своё лицо к «Каллиграфу». — Давай рассказывай, что ещё знаешь. А то вместе с «Одноухим», как соучастник, на каторгу поедешь на десять лет.

Глаза Вязьмитинова начали закатываться, и Василий влепил ему пощёчину:

— Даже не думай притворяться, что сознание теряешь, «Каллиграф»!

— За векселем другой человек приходил, — прошептал Порфирий. — «Седой» его курьером называл. Тот, когда вексель забирал, засмеялся и сказал: «Северный вопрос скоро закроется окончательно, и все концы уйдут в воду». «Седой» его одёрнул сразу и вывел из комнаты. Я думал, они просто судиться за земли будут! Какое мне дело до их разборок — я ведь просто выполнил заказ за деньги!

— Как выглядел этот курьер, который приходил с «Седым»? — быстро спросил Рябинин.

— Высокий, худой, как палка, на вид лет сорок, а может, и больше, — забормотал Вязьмитинов. — На правой щеке родинка большая, приходил в тёмном пальто, а на голове шапка. И от него ужасно воняло — то ли краской, то ли растворителем. Вонь невыносимая.

«Каллиграф» обречённым взглядом посмотрел на Белозёрова, потом на Рябинина и Воронова:

— Если «Седой» узнает, что я про него сказал, его банда меня прикончит.

Порфирий заплакал. Совсем как ребёнок.

— Не узнает, если сам болтать не будешь про курьера, — сказал Рябинин и посмотрел на Воронова. — Пусть уводят, Иван Макарович. И свяжись с Горюновым: надо, чтобы он конный экипаж прислал и забрал их всех к себе в полицейский участок. Только «Седого», «Одноухого» и «Каллиграфа» — по разным камерам.

— Хорошо, Аристарх Платонович, — кивнул Воронов и посмотрел на Румянцева. — Фёдор Емельянович, выведи Порфирия, пусть городовые пока его в камеру уведут. И сходи до дежурного, позвони Горюнову.

Воронов и Мохов занялись самоваром, а Белозёров подошёл к окну и посмотрел на улицу. За сыскным отделением следили уже открыто. Как минимум двоих филёров Василий узнал сразу.