— Доброго дня, Аристарх Платонович, Василий.

Белозёров кивнул в знак приветствия.

— Добрый день, Пётр Степанович, сделайте сначала общие снимки комнаты, а потом переходите к телу, — распорядился Рябинин.

Пока Мохов доставал лампу, Лужин установил штатив и подошёл к Белозёрову:

— Сделал осмотр комнаты?

— Да, все следы от грязных сапог принадлежат убитому. Я уже проверил. Сделаете снимки, потом посмотрим тело, — ответил Василий.

Пётр Степанович кивнул и вернулся к Мохову, который уже разжёг лампу и ждал указаний.

— Тихон, встань чуть в стороне, чтобы на снимок не попасть, и подними лампу как можно выше, — сказал фотограф.

Через пару десятков секунд он сменил пластину в камере:

— Можем начинать осмотр тела. Сейчас сделаю снимок.

Лужин переместил штатив ближе к телу, показал Мохову, как держать лампу, и сделал новую фотографию.

Поленов лежал на боку возле узкой деревянной кровати. Белозёров опустился на одно колено, стараясь не делать резких движений, чтобы не вызвать приступ боли. Пётр Степанович опустился рядом.

— Посмотри‑ка сюда, Василий Игнатьевич, — сказал Лужин, указывая на небольшое, едва заметное отверстие на сукне жилета под левой лопаткой. — Крови почти нет. Ткань пробита тонким, длинным лезвием.

— Один точный, хладнокровный удар под левую лопатку, аккуратно между четвёртым и пятым рёбрами, — произнёс Белозёров. — Убит мгновенно. Человек даже не успел осознать, что происходит. Почерк один в один, как у Гусятникова. Думаю, когда Семён Лукич сделает вскрытие, он подтвердит мои выводы.

— Тот же самый душегуб? — спросил подошедший Рябинин.

— Думаю, да, Аристарх Платонович. Точнее скажет судебный врач. Но, судя по характеру раны, скорее всего, так и есть, — ответил Василий, поднимаясь с пола с помощью трости.

— Значит, работает, скорее всего, одиночка, — резюмировал Рябинин. — Плохо, очень плохо, если мы имеем дело с профессиональным наёмным убийцей. Ладно, заканчивайте тут. Я пошёл вниз. Воронов с Румянцевым должны уже допросы свидетелей начать. А Мельникова напоследок оставить, — судебный следователь глянул на стоявшего в коридоре городового. — Иди к Аркадию Ильичу, пусть тело забирают и везут в прозекторскую.

Городовой быстро побежал на первый этаж. Рябинин ещё раз обернулся и, глянув на тело, добавил:

— Василий, когда заберут тело и проведём допросы, начнём обыск при понятых.

— Хорошо, я спущусь, как закончим. Хочу послушать, что Мельников скажет, — сказал Белозёров.

Горюнов поднялся вместе с городовыми:

— Василий Игнатьевич, тело забираем?

— Да, Аркадий Ильич. Можно забирать, — ответил Белозёров.

— Аркадий Ильич, поставь здесь городового, — попросил Лужин. — Мне ещё тут, возможно, придётся улики снимать, а я уже дышать не могу. Выйду пока на улицу.

— Конечно, Пётр Степанович, идите. Городовой присмотрит за аппаратурой. Заодно проследит, чтобы в комнату никто не входил без ведома, — кивнул Горюнов.

Лужин и Белозёров направились вниз по лестнице, освобождая комнату для городовых, которые уже стояли в коридоре с носилками.

— Как здоровье, Василий? — поинтересовался фотограф.

— В целом хорошо, но рана всё ещё даёт о себе знать. Грудь ноет постоянно, — Василий непроизвольно потёр место, куда «Мясник» нанёс удар своим стилетом.

— Надо было тебе в лечебнице ещё полежать. Хоть ты и в молодом теле, но оно же тоже не железное, — тихо сказал Лужин, чтобы их никто не услышал.

— Всё хорошо будет, Пётр Степанович. Заживает уже. Пара недель — и всё забудется, — улыбнулся Василий.

Спустившись на первый этаж, Лужин сразу направился к выходу из трактира, а Белозёров подошёл к Рябинину, Воронову и Румянцеву, которые стояли напротив сидевшего за столом хозяина трактира Мельникова.

— Итак, Мельников, — заговорил Воронов, увидев, что подошёл Белозёров. — Поленов жил у тебя почти два месяца. Кто к нему приходил? Вспоминай всё, если не хочешь пойти соучастником по делу об убийстве чиновника Горного ведомства.

— Ваше благородие, да не ходил к нему никто! — запричитал Мельников, крестясь. — Поленов этот, Николай Петрович, всё сидел у себя, бумажки какие‑то писал да в лупу камни разглядывал. На улицу выходил только по вечерам. Но… — трактирщик запнулся и глянул на Рябинина.

— Что «но»? — спросил судебный следователь. — Не крути, Мельников. Если не хочешь на каторгу за убийство поехать.

— Накануне это было, ваше высокоблагородие, — чуть ли не шёпотом заговорил трактирщик. — Вчера поздно вечером, как раз во время ливня. Часов в девять, когда в трактире самый шум стоял. Народу полно, все пьют, орут. Со двора через чёрный ход зашёл человек. Я ещё сначала подумал, что постоялец. Они ходят там, чтобы через толпу в трактире не пробираться.

— Как выглядел? — спросил Воронов.

— Высокий, худой, плечи узкие. Одет был в длинное пальто, ткань дорогая, у нас тут в таких не ходят. На голове шляпа с широкими полями, и воротник пальто, главное, поднятый до самого носа. Лица вообще видать не было!

— Назвал себя? — Воронов смотрел на трактирщика, не сводя взгляда.

— Ничего не сказал, ваше высокоблагородие! Спросил только: «Поленов у себя?» Голос такой тихий, я даже с первого раза не услышал. Он поднялся на второй этаж, пробыл там минут пятнадцать, не больше. Потом так же тихо спустился и ушёл через чёрный ход. Я думал, это знакомый Поленова или, может, дружок какой. А сегодня утром зашёл за очередной платой, а инженер‑то мёртвый лежит…

Воронов посмотрел на Рябинина, потом на Белозёрова:

— Ну и что делать с ним будем? В участок?

— Да за что же меня в участок, ваше высокоблагородие… — снова заныл Мельников.

— Не надо, толку от него нет, — ответил Рябинин, не обращая внимания на стенания трактирщика.

Мельников, услышав слова судебного следователя, вскочил из‑за стола и рухнул перед Рябининым на колени:

— Спасибо, благодетель, спасибо! Я ведь не виноват! Всё рассказал, как на духу… — Мельников хотел обнять ноги Рябинина, но судебный следователь сделал пару шагов назад и повернулся к Василию:

— Пошли обыск проведём. Устал я уже от его стонов.

Белозёров кивнул и вместе с остальными пошёл на второй этаж.

Рябинин махнул рукой понятым, которых привёл околоточный, чтобы они следовали за ним.

Василий дождался, пока судебный следователь даст указания понятым, и приступил к осмотру. Ему было ясно, что убийца что‑то искал, но создавать видимость ограбления, как в доме Гусятникова, душегуб не стал.

Белозёров не стал метаться по комнате, а начал от двери, двигаясь справа налево. Проверил подоконники, простучал тростью половицы, осмотрел печную отдушину. Ничего. Осмотрел книги, которые лежали на столе. Затем Василий добрался до кровати, возле которой лежал саквояж Поленова. Саквояж был открыт, внутренние карманы вывернуты наружу. Убийца явно торопился или был уверен, что забрал всё самое ценное.

Белозёров вытащил из него все оставшиеся вещи и сложил на кровать. Потом поднял саквояж и взвесил его на руке.

— Пётр Степанович, — позвал Василий фотографа, — подержите‑ка, — Василий передал сумку Лужину.

Фотограф взял саквояж и нахмурился:

— Тяжеловат. Мой, когда пуст, весит намного легче.

Василий Игнатьевич взял саквояж обратно, поставил его на стол и стал тщательно осматривать. Наконец пальцы Белозёрова нащупали едва заметную неровность возле грязных латунных ножек.

— Пётр Степанович, дайте мне ваш тонкий нож, — попросил Василий.

Лужин достал из своего саквояжа нож, который использовал для работы, и протянул Белозёрову. Взяв инструмент, Василий аккуратно поддел дно саквояжа. Звякнули скрытые защёлки. Дно саквояжа приподнялось, открывая узкую, хорошо подогнанную потайную нишу, пропущенную убийцей при поспешном обыске.

Из ниши фальшивого дна саквояжа Белозёров осторожно извлёк несколько предметов. Первым был толстый замызганный дневник в самодельной кожаной обложке, перетянутый резинкой. Страницы его были исписаны мелким, убористым почерком, только вместо привычных слов там везде были непонятные Василию значки, математические формулы и шифрованные колонки цифр.