Настроение было паршивым, но бутылка вина, которую официант неожиданно поставил на стол, заставила обратить на себя внимание.

— Мы не заказывали! — одновременно воскликнули Полина с Мариной.

— Это вам мужчина прислал, тот, что сидел с вами. Сказал, что в подарок, — спокойно пояснил официант и, чуть поклонившись, отошёл.

Полина на секунду замерла, а потом обречённо махнула рукой:

— Тогда давай ужинать. Всё равно уже принесли.

Они быстро сделали заказ, будто стремились заполнить эту неловкую паузу чем‑то обыденным — разговором о блюдах, о специях, о том, какой стейк лучше. Но тишина всё равно прорывалась между фразами, тяжёлая и колючая.

Когда Полина проводила взглядом уходящего из ресторана Виктора, Марина вдруг тихо спросила:

— У вас с ним что‑то есть?

Полина не сразу поняла, о ком речь, и переспросила:

— С кем?

— С Игорем Викторовичем…

— Нет, конечно! С чего ты взяла? — Полина даже чуть возмутилась этому вопросу.

— Он очень изменился с вашим появлением. Да и смотрит на вас… — Марина запнулась, не решаясь договорить, и опустила глаза.

Полина вздохнула и, наклонившись чуть ближе, заговорила тихо, почти шёпотом:

— Мариночка, я хочу тебе одну тайну открыть. Мы просто давно знакомы. Я нянчилась с Игорем, понимаешь? Ещё когда он был совсем мальчишкой. Для меня он так и остался тем самым маленьким мальчиком, а я — взрослой тёткой. У нас априори ничего не может быть. И я тебя очень прошу об этом не распространяться - он почему‑то стесняется этого.

— Правда? — в глазах Марины мелькнуло удивление, а следом — явное облегчение, которое она даже не пыталась скрыть. Будто с её плеч свалился тяжёлый камень, о существовании которого она и сама не догадывалась.

— Разве такими вещами шутят? — серьёзно ответила Полина, а потом неожиданно спросила, глядя прямо в глаза: — А тебе он нравится?

Марина смутилась, покраснела.

— Он многим нравится, вернее, не может не нравиться. Но я реально оцениваю свои возможности и не питаю иллюзий, — проговорила она чуть приглушённо, будто слова давались с трудом.

Полина вдруг почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Ей было до боли знакомо всё это: и это осторожное признание, и попытка спрятать чувства за практичностью, и эта тихая надежда, которая никак не хотела умирать. Она словно увидела себя в этом отражении — растерянную, уверенную, что её чувства — это ошибка, которую нужно прятать.

— Я тебя очень хорошо понимаю, — тихо сказала Полина. — Потому что в моей жизни тоже была безответная любовь. Он был намного старше меня, да ещё и женат. Я с самого начала знала, что у нас нет будущего. Но внутри жило что‑то упрямое, что никак не хотело с этим мириться.

Полина взглянула на Марину. Та украдкой смахнула слезу, потом подняла глаза — доверчивые, ищущие опоры, и нашла её. В этом взгляде было столько благодарности за то, что её не осудили, не посмеялись, а просто поняли.

— А давай выпьем, — предложила Полина. — За счастье, которого мы достойны, несмотря ни на что. И перестань мне выкать, ладно? Я уж и не такая старая, чтобы ко мне на «вы» обращаться.

— А давайте! — улыбнулась Марина, шмыгнув носом, и тут же поправилась: — То есть давай!

Они разлили вино по бокалам, чокнулись, и этот тихий звон прозвучал как обещание: не сдаваться, не обесценивать свои чувства, даже если они никому не нужны.

Они просидели весь вечер, говорили не о конкретных людях, а о чувствах, которые оставались без ответа, узнавали друг друга в неловкости, в надежде, в горьком принятии того, что иногда любовь просто не находит дороги к нужному сердцу. И в этом разговоре, откровенном и беззащитном, они становились ближе друг к другу, потому что наконец‑то не нужно было притворяться, что всё в порядке. Можно было просто сказать: «Мне больно», и услышать в ответ: «Я понимаю. Ты не одна».

Обратно летели все вместе. Маринино кресло было у окна, у Полины в середине ряда. Ещё на посадке Марина предложила поменяться, но Полина тогда отказалась: какая разница где сидеть?

А потом очень об этом пожалела, потому что место у прохода занял Игорь. И это соседство создавало напряжение. Он будто невзначай то касался её руки, когда тянулся за бутылкой воды, то задевал плечом, поправляя ремень. Его бедро вскоре оказалось к ней вплотную — и Полина отодвинулась, насколько позволяло узкое пространство между креслами. Но всё равно чувствовала жар его разгорячённого тела, улавливала запах парфюма, слышала его дыхание, слишком близкое, слишком личное. Всё это сковывало, мешало расслабиться, даже просто закрыть глаза.

Полина стискивала подлокотники, смотрела в никуда и уговаривала себя: «Это всего лишь перелёт. Ещё пара часов — и всё закончится». Но минуты тянулись, а близость Игоря только давила сильнее.

Наконец она не выдержала и обратилась к Марине:

— Марина, я спать очень хочу. Не могла бы ты поменяться со мной местами? Марина посмотрела на неё с нескрываемым удовольствием — будто только этого и ждала. Она тут же кивнула, быстро отстегнула ремень и ловко поменялась местами.

Только тогда Полина, устроившись у окна, смогла немного выдохнуть. Она опустила шторку, оставив лишь узкую щель, и притворилась, что засыпает: опустила голову, прикрыла глаза, расслабила плечи.

Пусть Марина теперь вдыхает этот запах, ловит нечаянные прикосновения, чувствует, как рядом пульсирует чужое тепло. Пусть она радуется этой тесноте, этому случайному соседству, которое для неё — маленькая радость. А Полине нужно было просто пространство, просто немного воздуха между ней и Игорем, потому, что его соседство вдруг стало слишком тяжёлым, давящим.

И пока Марина делала вид, что заинтересованно листает журнал, Полина улыбнулась и расслабилась.

Глава 4.

После встречи с Виктором жизнь Полины будто обрела новый смысл. Теперь утро становилось не просто чередой привычных дел, а чем‑то особенным: ей хотелось вставать, потому что где‑то в это же самое время просыпался и он. Хотелось улыбаться просто так — от одной мысли, что она стала для него опорой, пусть даже в такой непростой роли: быть проводником к сыну.

И эта роль не тяготила её — напротив, она чувствовала себя нужной. Каждый раз, когда на экране телефона загоралось уведомление о новом сообщении от Виктора, внутри всё замирало на секунду, а потом радостно подпрыгивало. Она перечитывала его слова по нескольку раз, ловила не только смысл, но и интонацию, прятавшуюся между строк, особенно те фразы, что касались не Игоря, а её самой.

Однажды он написал: «Ты — ангел, который прокладывает мне дорогу к сыну, которого я думал, что потерял». Полина перечитывала эти строки весь день, они не казались ей высокопарными, напротив, они грели внутри. Она смаковала их, как дорогой напиток: сначала медленно, чтобы уловить первый, самый яркий вкус, а потом снова и снова — чтобы прочувствовать послевкусие, сохранить его в себе.

Она всё чаще задерживалась у зеркала, разглядывая себя так, будто пыталась увидеть то, что замечал в ней Виктор. Тщательно подбирала одежду, продумывала макияж, стараясь не переборщить, а лишь подчеркнуть то, что и так было в ней. В глубине души жила надежда: вдруг он появится неожиданно, прямо посреди дня, и ей не придётся краснеть за небрежный вид. Хотелось, чтобы он снова воскликнул, как тогда на выставке: «Полли! Ты просто красавица!» И от этой мысли становилось тепло, а будни словно окрашивались в чуть более яркие тона.

С Игорем они виделись только по работе, и Полина старалась избегать случайных встреч в перерывах — не ходила к кофемашине, не задерживалась в комнате отдыха, где женщины собирались шумной компанией и с удовольствием обсуждали всё на свете, от семейных новостей до последних сплетен. Ей казалось, что там она будет чувствовать себя неловко, будто все сразу поймут, сколько всего крутится у неё в голове.

Зато на совещаниях у директора она позволяла себе украдкой наблюдать за Игорем, ловя знакомые черты Виктора: та же сосредоточенность, когда он хмурил лоб, разбираясь в деталях; та же улыбка — широкая, искренняя, открывающая весь ряд зубов; даже походка была похожа: стремительная, уверенная, будто он точно знал, куда идёт и зачем.