Здесь Сын Ги замолк надолго. А я остановил запись.

— Именно тогда ты решил не просто распустить слухи про мою семью? Ты решил разрушить и её?

— Д-да, — прошипел он. — Но, честно, это мысль пришла мне не сразу. Мне её подсказали.

Здесь запись возобновилась.

— Увлечённый тобой, я был немного отвлечён от творящегося в остальной школе. А ещё эта грёбаная учёба. Всё это происходило не в один день, а тянулось месяцами. Видимо, правду говорят, что сложно опуститься глубже, если ты уже стоишь на дне. И ты был этому ярким примером, но, как оказалось, ещё не на самом дне, — скривился Сын Ги, он уже согрелся, и даже в своём текущем положении его лицо возвращало надменность, словно это было его нормальное выражение. — Во время сдачи ежемесячного сбора Кан Уку, который я собирал с твоей группы поддержки, он приказал разузнать про тебя. Его интересовал, конкретно ты, а ни кто-то другой. Точнее, ресторанчик твоей матери. И в этом наш интерес совпал. Я не хотел опускаться до такого ведь чувствовал, что рано или поздно ты сломаешься. Просто надо было подождать. А у нас впереди было ещё целых два с половиной года впереди. Но благодаря Кан Уку этот процесс ускорился. Меня мало интересовал ресторанчик твоей матери как ценность или что-то такое. Кан Ук получил его, а я получил реально действенный рычаг давления на тебя. И вот тут мы уже заговорили по-другому.

Он начал описывать унижения, избиения и издевательства. Всё это фиксировалось на камеру, а некоторые видео попадали в закрытый школьный чат, если я вдруг снова начинал оказывать сопротивления.

Сын Ги наговорил уже более чем достаточно, но я хотел знать всё.

— Как я попал в больницу? Говори! — и меня всё услышанное пробрало.

Я видел всё меньше и меньше реальных причин оставлять его в живых. Несмотря на всю выгоду, которую мог получить от него.

— Как же ты изменился, когда твоя мамаша накосячила с этой службой доставки. Ты готов был на всё ради неё. Ради вашего вонючего ресторана. Даже умереть. Вот я и сказал тебе умереть. Похудеть и прыгнуть где-нибудь в шахту лифта.

— Хочешь сказать, я сделал это сам?

— Меня там точно не было, — он посмотрел на меня, но недолго, отводя взгляд, добавил. — Честно.

— Что ты скажешь Хэ Ну. Пересказывать свою версию событий мне не надо. Я слышал про тебя достаточно, — я обратился к его подельнику. — Просто поделись. Он говорит правду?

Хэ Ну посмотрел на меня испуганно. Но потом всё же кивнул и сказал.

— Да. Всё, что сказал Сын Ги это правда. Мы перед тобой очень виноваты!

Надменность мажора тоже улетучилась с лица, когда я поднялся.

— Прошу! Прошу! — вопили они оба в две глотки. — Мы сделаем всё, что ты скажешь!

— Сделаете? Думаете ещё не поздно? — я шагнул в их сторону. — Настало время платить по счетам.

Подошёл к ручке гидравлической тележки и начал поднимать её.

Я поднял их на поддоне и покатил обратно в морозильник.

— Нет! Нет! — надрывались оба. — Только не туда.

— Я заплачу. Сколько хочешь! Сто миллионов? Двести? Триста?

Не отвечал, а продолжал катить их неторопливо в сторону их темницы.

— Хва Джин! Послушай! Мы так больше не будем! — взмолился Хэ Ну. — Правда!

— Остановись! Умоляю! Я… я не хочу умирать, — расплакался Сын Ги.

Я закатил их в предбанник и подошёл к морозильной камере. Повернул ручку. Щёлкнул замок. Дёрнул дверь. Наружу вырвался холодный пар.

— Заплатишь, говоришь? — остановился на границе холода. — А им ты тоже заплатишь?

Пока я слушал его осколки моих воспоминаний проявлялись всё лучше. Какие-то имена называл Сын Ги, какие-то вспоминал я сам. И пусть, это была всего лишь память, даже не моя. А эмоций по отношению к ним почти не чувствовал, понимал, что жить в таких условиях это невыносимо. Ни этого ты ждёшь от школьной жизни. В Корее и так старшие классы, и подготовка к Суныну является ещё тем адским испытанием. Как и сама учёба. Курсы, репетиторы, бесконечные дополнительные занятия. И тут ещё мажор с синдромом бога, которого обидели.

Эти люди пострадали. Кто-то меньше, кто-то больше. Я начал называть их имена.

— Им ты тоже заплатишь? Думаешь, извинишься и всё пройдёт?

— Н-нет! Но я… я сделаю всё, что в моих силах. Извинюсь перед каждым, возмещу весь ущерб. У меня много денег. Да и тот дурацкий побор Кан Ука, буду сам платить. Для меня это мелочь. Клянусь! — Сын Ги аж дёргался, привязанный к стулу. — Только не туда. Я не переживу этого больше.

— Знаешь, что, Сын Ги. Возможно, ты прав. Ты должен страдать. И твоё искупление будет хорошим страданием для твоего эго, — в моих руках появился шокер. — Но… что-то мне думается, ты просто попробуешь заплатить кому-то денег побольше. Может, даже настоящего киллера наймёшь?

Я покачал головой.

— Так дело не пойдёт, — я упёрся кроссовком в стул Хэ Ну и столкнул его с паллета. — Не думаю, что тебе что-то поможет.

Подручный Сын Ги от моего толчка съехал с пластикового паллета, и, зацепившись за край, упал. Они оба продолжили орать, умоляя меня. Но меня уже было не остановить.

— Я думаю, что-то похожее ты видел много раз, — застыл перед ним в дверях. — Почувствуй вкус безнадёжности.

Подмигнул ему и с шумом захлопнул дверь.

Хэ Ну ещё продолжал орать.

— Хва Джин! Отпусти, Сын Ги! Он правда изменится, — я же двинулся к выходу из предбанника, но остановился и повернулся. — Ты настолько уверен в нём, что готов поручиться?

— Да! Я клянусь! Лично прослежу за ним.

— Забавно, пёс хочет контролировать своего хозяина, — я подошёл к нему и присел рядом. — Ладно. Тогда… увидимся. Номер Сын Ги у меня уже есть. Как и твой. Звонить буду в мессенджере. GTalk называется. Скачайте себе на телефон. Анонимность. Сами понимаете. Завтра наберу. И передай ему, что помимо своего искупления над оплатой моей пощады я пока раздумываю и в ближайшие дни свяжусь с вами. И, главное, — я направил на него указательный палец. — Если со мной или кем-то близким. Да вообще кем угодно связанным со мной произойдёт какая-то странная вещь. Ну, смерть, например. Или тёмная. Это знаешь, когда на голову что-то надевают и избивают. Считайте вы оба, — я приблизился и пальцем ткнул ему в лоб. — Подписали смертный приговор. Если в ваших мозгах ещё осталось хоть что-то, способное мыслить. Вы должны были понять, что я не тот Хва Джин, которого вы знали. И не тот человек, который будет шутить.

— Я всё понял! Клянусь! Отцом! — выкрикнул он. — Только прошу. Освободи нас! Сын Ги. Он же там подохнет.

Я глянул на его руки, связанные за спиной хитроумным сплетением и узлами.

— Смотрю, ты не безнадёжен. Даже попытался выбраться, — в моей руке появился шокер и ударил его в бедро. — Освободи себя сам! Ждите обратной связи.

Я вжарил его в бедро, а потом слегка потянул за веревку, ослабляя её.

Для Сын Ги они растянулись в бесконечность. Его снова кинул в ледяной ад. Мороз пронзал его. Было уже немного привычнее, но не настолько. Он даже заорал несколько раз, но тщетно.

Замолк. Теперь его мысли текли по-другому. Исповедь, сказанная вслух, перед тем, над кем ты издевался, да ещё обладающим сейчас таким могуществом над жизнью Сын Ги пошатнула его. Он закусил губу.

Неужели… он где-то был не прав. Неужели эти игры… были никакими не играми. Осознание приходило медленно, неохотно, натужно. Словно, в него вкручивали свёрла на маленькой скорости.

— Пффф. Не так, я думал, закончить свою жизнь, — пробормотал он, стучащими зубами, выпуская пар.

Внутри что-то изменилось. Пока он ещё не знал насколько. Но это что-то было совсем не его. Непривычное. Даже чуждое. Жалость? Единственный человек, к которому он испытывал жалость до этого, был он сам. Никто другой не вызывал у него жалости. Его с детства учили, что сочувствие другим это слабость.

Сын Ги заплакал. Теперь он жалел не только себя. Свою глупость. Но и всех тех, кто пострадал от него в Хандо, ещё в средней школе. Всех тех, кого загнобил он или родители, защищая сына. Он не чувствовал себя в их шкуре. Просто, наконец, начал понимать, что его собственная шкура не так сильно отличается от других.