Оборачиваться было страшно. Тихо щёлкнул дверной замок.

— Возьми шприцы, — пробубнила Марлен, таращась себе под ноги. — Возьми, пожалуйста. Если ты будешь снова оборачиваться и пойдёшь в лес чудовищем, то я соберу тебе пакет. Возьмёшь в зубы пакет?

Послышался тихий, горький, обречённый смех. Бета качал головой — девушка видела его людскую тень на двери возле себя.

— Я не понимаю, — он замолчал, но потом всё-таки продолжил, хотя говорил с явным трудом. Не от нехватки самоконтроля, а, скорее, от боли. — Зачем тебе заставлять меня делать что-то? Я же собирался тебя убить. К чему это милосердие?

— Ну не убил же… — сквозь зубы пробормотала Йорфер, хоть и понимала, насколько абсурдно это звучит. Насколько режет. Хотелось схватиться за лицо и разрыдаться, но вместо этого она всё-таки обернулась.

Ветер качал пряди его волос. Тусклый белый свет скользил по напряжённому, высокому телу. Судя по всему, ему не привыкать ходить в таком виде — как и любому оборотню. Старые оборотни давно перестали стесняться своих обнажённых фигур.

— Пойду соберу пакет, — девушка сжала кулаки. — Еды положить туда?

— Нет, — он с той же горькой улыбкой подошёл ближе, но всё-таки застыл в дверях. Уголок рта дрожал. — Так можно? Можно мне твой… бантик? Я бы хотел забрать его с собой.

— Да, точно, — Марлен отвернулась. — Ладно.

Она быстро исчезла во тьме дома. Наверное, не хотелось, чтобы Нолан видел, как она вытирает текущий нос тыльной стороной ладони. Как следом вытирает глаза, скалится и глотает ком.

Через пару минут Йорфер вновь появилась. Держала в руках широкую красную ленту, которую раньше гордо носила на голове, повязывала на хвост поверх скромной резинки. И белый пакет с бинтом, ватой, спиртовыми салфетками и пресловутыми шприцами.

Мужчина медленно её принял вместе с пакетом. Долго теребил ткань между пальцев, пока в глазах мелькали то ли воспоминания, то ли остатки разума.

— Я тогда не знал ещё, — обречённо бормотал он. — Моя ты истинная. Или не моя. Но мне… очень нравилось на тебя смотреть. Ты… такая куколка с этим бантиком. Ожившее фарфоровое чудо, которое почему-то ходило по улице и иногда лениво поджимало губы. — Нолан неловко потянулся к щеке жены. Хотел дотронуться до кожи, но вместо этого смахнул с лица прядь волос. — Я почему-то думал, что ты вот-вот меня заметишь. Что посмотришь. Может… заинтересуешься, хотя бы немного. — Бета опустил глаза. — Но тебе нравился он. А не я. И мне, наверное, не стоило влезать. Не стоило разрушать твою мечту о браке с ним, не стоило… ничего делать. То, что я вырвал тебя из твоей мечты — это простой эгоизм. И вообще… — взгляд становился пустым. — Мне никогда не стоило приезжать на Аляску. Никогда не стоило никого искать, не стоило лезть к кому-то. Если не повстречались с истинной в жизни — значит, не судьба. А насильно не будешь люб даже идеально подходящему тебе человеку. — Он на секунду замолчал, но затем вновь продолжил: — Прости меня, в общем. И… не помни обо мне только плохое. Пожалуйста.

— Почему ты опять говоришь так, будто завтра умрёшь? А как же то, что ты хотел от меня детей? — зачем-то спросила Марлен, пустым взглядом глядя ему под ноги. Голос хрипел. — Хотел… быть. Жить.

— Мне приятно было помечтать о нормальности, — он попытался улыбнуться. — Прощай.

— Ты останешься в лесу? — уголки губ поползли вниз. Несколько солёных капель упало на пол. — А что, если укол поможет? Ты что, будешь жить под деревом?

— Даже если поможет, я всё равно долго не продержусь. Я реалист, — Нолан пожал плечами, затем осторожно поднёс красную ленту к лицу. Понюхал. Несмотря на то что хозяйка давно перестала её носить, она всё ещё держала на себе её запах. Держала кусочек души, которая ещё не знала горя предательств близких. — Продай потом этот дом. Не трать время жизни на всякие жуткие крики и косые взгляды местных оборотней. Ты заслуживаешь намного большего, чем это. И намного большего, чем я.

— Он медленно развернулся и пошёл прочь. Назад — к лесу.

Марлен таращилась ему вслед, хотя губы дрожали. Хотелось сказать: «Ты не реалист, ты фаталист!», но горло саднило. Было больно говорить. И больно молчать. По-прежнему подкашивались ноги, жгло всё тело. В какой-то момент девушка поняла, что больше не может стоять, и медленно опустилась на колени — прямо в дверях.

Он разрушил её жизнь — пусть уходит. Пусть умирает, это его крест. Его вина, его ответственность. Йорфер к этому больше не должна иметь отношения. Ей нужно подумать о себе. Всё, что могла, она и так сделала. Дала ему шприцы с лекарством, которые передал кузен. Отнесла их в лес. Теперь пусть он делает то, что посчитает нужным. Нечего его жалеть. Он — монстр. И снаружи, и внутри. Сам во всём виноват.

Так ведь?

Так?

— Нолан… — девушка проглотила ком и всхлипнула. — Ты меня любил хоть? Хоть немного?

Она думала, что он не остановится. Но он всё-таки остановился. Замер на минуту, словно обдумывал этот вопрос, затем сжал кулаки и тихо спросил, не оборачиваясь:

— Если я скажу «да», ты попросишь меня остаться? Тогда я скажу «нет». Потому что ты заслуживаешь не «немного». И ты не заслуживаешь… иметь в мужьях сумасшедшего монстра, который может оскалиться в любой момент даже на тебя. Ты… слишком добрая, Марлен. Пусть твоя доброта не сделает тебя по жизни несчастной.

Она опустила голову. Всё-таки разрыдалась, хотя держалась из последних сил. Громко, как ребёнок. Лицо моментально становилось мокрым, опухало, внутри болезненно щемило. Слипались ресницы, опять полностью заложило нос.

«Я не сильная. Не умная. Я не знаю, что делать. Я даже не знаю, чего я хочу. Мне просто очень плохо. Так плохо, что я хочу уснуть и не просыпаться больше. Хочу видеть сон, как несу бабушке печенье, только бабушка ещё жива. Деревья в лесу цветут, а дорога всё никак не закончится».

«А ещё я больше всего хочу, чтобы он был жив. Даже если сделал мне больно. Предал меня. Даже если мы никогда не будем вместе. Я хочу, чтобы был жив. И здоров. Даже после всего. Даже сейчас».

Нолан замер, таращась на каменную дорогу. Надо уходить — но он не мог сделать ни шага, а по спине гулял нервный холод. Вздрагивали губы.

Он хотел назвать себя слабаком, когда разворачивался и шёл назад. Очень быстро, едва не бегом. Слабаком, тряпкой, кем угодно — потому что должен был сцепить зубы, идти в лес и больше никогда тут не появляться. Но вместо этого опустился на колени, схватил её за плечи и прижал к себе. Холодной рукой стал гладить по голове, перебирать пальцами волосы и что-то бубнить себе под нос, повторять: «конечно я тебя любил. Конечно. Очень давно. Я не хотел любить, но я любил. Прости, если… тебя обижало моё поведение. Мне очень жаль. Прости. Не надо так плакать. Ты не одна. Ты не одна, я здесь. Я рядом. Я с тобой».

Ей давно не было так больно и так спокойно одновременно. Вроде в какой-то момент слёзы кончились — осталась только тягостная, убийственная пустота. Нолан всё ещё был рядом, хотя Марлен не знала, спал ли он. Сперва отнёс её в комнату, гладил, прижимал к себе и постоянно напоминал, что она не одна. А потом замолчал, но по-прежнему оставался рядом. Не отпускал, не выпускал из рук.

Иногда становилось злостно, но эта злость тут же отпускала — всё-таки пустота была сильнее. Но от того, что муж был рядом, что не ушёл, не растворился среди деревьев, было ещё и спокойно. Настолько же спокойно, насколько спокойно вековому дубу во время очередной грозы.

Его руки ощущались необыкновенно тёплыми. Одна — под головой, другая — на животе. Ночь прошла в коротких, пугающих снах, из-за которых Йорфер просыпалась каждый час, но сразу расслаблялась, ощущая, что муж всё ещё здесь. Монстр, манипулятор, ублюдок. Всё ещё здесь — и хотелось горько усмехнуться со своей мягкотелости. Своей отчаянной глупости, ведь кто ещё в здравом уме будет ждать мужчину, который хотел её убить? Только тронутая идиотка.