Местные их не собирали. И ягоды, которые можно было найти в лесу, тоже оставляли без внимания. Если возникала необходимость идти в чашу, люди ходили туда строго в период с девяти утра до четырех часов дня. До четырех обязательно нужно было вернуться. Так, на всякий случай.

С детства Марлен строго-настрого запрещали заходить дальше опушки.

— А если будешь гулять там до темноты — больше не вернешься, — нравоучительным тоном повторяла мать всякий раз, как дочь выходила за ворота.

Те, кто задерживался в лесу до темноты, и впрямь не возвращались. Никогда не находили их тел, но обнаруживали перепачканные кровью личные вещи.

Уже несколько столетий считалось, что в лесу появилось нечто. Чудовище. Никто из местных не знал, как оно выглядело, не знал, какой оно природы. Теми, кто охранял деревню от растерзания, были оборотни. Только они выживали там ночью, словно солдаты, патрулировали окрестную территорию. И жители деревни стали почитать их вплоть до фанатизма. Если стая уйдет, им придется бросить свои дома и бежать, куда глаза глядят.

Девушка опустила глаза на бледные руки, что обхватывали руль. Не похожи на руки вервольфа, совсем. У тех они довольно грубые — с цепким хватом, толстыми, жесткими ногтями. У этого — аккуратные, бледные, словно руки пианиста. Словно его кожа не знала ни грубого физического труда, ни колючего лесного валежника.

— Нолан, — все же подала голос Марлен, через прищур глядя на профиль будущего мужа. Решилась-таки прервать скупое, странное молчание какой-нибудь отвлеченной темой. — А какую роль… ты занимаешь в стае? Я знаю, ты первый Бета, но каков твой труд? Чем ты занимаешься?

— Я программист, — прохладно ответил он, глядя на дорогу. — Это мое основное занятие. А для стаи — картограф. Составляю карты участков леса.

— Картограф? — уголки губ поползли вниз. Она ожидала услышать нечто вроде «загоняющий» или «прикрывающий». — А что насчет охоты? В охоте ты какую роль занимаешь?

— Я не охочусь с остальными. И сам по себе на охоте я редко бываю, — мужчина скривился. — Отвратительное, бездарное занятие, к которому вынуждает природа.

— То есть ты не защищаешь с остальными лес от чудовища? — лицо вытянулось.

— Когда как. Зависит от того, поступала ли мне такая просьба. Зачастую стая может справиться и без меня.

Марлен ошарашенно похлопала глазами. Волк, который не ходит на охоту, игнорирует патруль и, судя по всему, не слишком часто меняет облик. Иначе вряд ли бы получилось сохранить такой аккуратный вид рук и ногтей. Выбранная для непринужденного разговора тема с каждой секундой казалась все более неудачной. Раз так — ну и плевать. Настала пора задавать вопросы в лоб.

— Зачем ты решил на мне жениться? — вдруг спросила девушка, глядя куда-то за горизонт. — Ты меня впервые увидел. Почему? Что у тебя на уме?

— Жаль тебя стало, — совершенно безучастно ответил Нолан, и, казалось, у него дрогнул уголок рта. В легкой, снисходительной улыбке.

Улыбке, которой учителя одаривают очередной поток неловких первоклассников.

— Жаль? — она оскорбленно прищурилась. — То есть из жалости ты готов на мне жениться? Что я получу в этом браке, кроме жалости?

— На данный момент — только жалость. — Взгляд становился жутким, но мужчина тут же прикрыл глаза. — Послушай. На самом деле я тоже не горю желанием строить семейную жизнь, но… видя отчаявшиеся взгляды твоих родителей, мне пришла в голову одна мысль. Я предлагаю тебе два варианта. — Он стал тихо постукивать пальцами по рулю. — Ты хочешь вписаться в стаю, не так ли? Зачем еще такое рьяное стремление выйти замуж за чудовище?

— Вы не чудовища, — Марлен сжала кулаки. — Вы — герои. Чудовище там, в лесу.

— Самоуверенное заявление, — Нолан мрачно улыбнулся. — Итак, ответь на мой вопрос. Ты хочешь вписаться в стаю?

— Любая невеста этого хочет, — девушка скосила взгляд. — А кто нет? Пожизненно молодое, здоровое тело, которое практически не берет ни старость, ни болезни… Я знаю, что сразу жен не делают волчицами, но со временем у меня появятся все шансы. Кроме того, мои дети будут волками.

— А ты знаешь, почему мы не делаем жен волчицами? — мужчина стал серьезен. — Или почему делаем это в самый последний момент?

— Потому что обращенные вервольфами люди почти не контролируют себя в обличии волка, — пробормотала Марлен.

— Умница, — послышался тихий смешок. — Хорошо чувствовать себя в теле волка и полноценно его контролировать могут лишь урожденные оборотни. Те, кто стал оборотнем по жизни, от укуса, будут оборачиваться каждое полнолуние против своей воли и нападать на окружающих. Кому нужна безумная мать, которая в полнолуние может загрызть своих детей? Безумная жена?

— Я готова родить, будучи человеком. Я знала, что так будет, — девушка сжала зубы. — Готова выходить своих детей. А уже потом… три дня в месяц после полнолуния я могу потерпеть помутнение сознания. У вас есть такие оборотни в стае, я знаю. Вы с ними как-то уживаетесь, хотя они могут сорваться и напасть на своих. Но ведь не нападают же! Иными словами, даже рассказы о безумии на деле не так уж и страшны. Возможно, мне потребуется тренировка, сила воли, но они не страшны.

— Ты не знаешь, во что ввязываешься, — как-то странно пробормотал мужчина, но тут же взял себя в руки. — Ладно, твое дело. Итак, как я уже сказал, у меня для тебя два варианта. Первый. Мы женимся. Я представляю тебя стае как свою жену. Знакомлю с ними. Там одиннадцать холостяков, подыщешь себе кого-нибудь. Тебя узнают как хорошую женщину, примут. А потом я, скажем… громко изменяю тебе. — Мужчина широко улыбнулся. — А ты так же громко подаешь на развод. Думаю, ты сможешь тут же повторно выскочить замуж за того, кто будет тебе симпатичен.

— Волки разве могут изменять? — ошарашенно пробубнила Марлен.

— А с чего бы нет? — Нолан закатил глаза. — Слышала хоть что-нибудь о метках истинности за последние лет сто? Нет. Потому что их практически не осталось. Они появляются у одного процента, если не меньше. Верность в паре сейчас, скорее, дань традиции.

— То есть ты готов пожертвовать репутацией ради незнакомой девки, которую тебе жаль? — она вскинула брови.

— Репутацией? Ты думаешь, свои меня осудят? — вновь эта улыбка. Снисходительная, учительская, которую так хотелось содрать с его лица. — Между собой у нас… несколько иные отношения, нежели те, которые мы транслируем миру. Тебе будут сочувствовать. Очень. А вот осуждать меня — не надейся. Если в браке у нас не появятся дети, на меня никто не взглянет косо. Считай этот жест подарком от моей жалости.

— Надо же, — Марлен разочарованно выдохнула. — Признаться честно, мне уже нравится мужчина. Но он женится на моей сестре. — Она вновь сжала кулаки.

— Тогда вот тебе второй вариант. — Нолан свернул с основной дороги куда-то в сторону, и у верхушек деревьев стала мелькать широкая крыша с зеленой черепицей. — Оставайся со мной. На моих условиях, конечно. Я совру, если скажу, что ты совсем уж непривлекательная. — Улыбка становилась жуткой. Пошлой. Царапающей. — Считай, рекламная кампания твоих родителей по продаже тебя прошла удачно.

Он заглушил мотор.

Особняк с зеленой черепицей густо порос виноградником. Он обвивал потемневшие водосточные трубы, цеплялся за окна, крышу. Зеленые грозди прятались в таких же зеленых листьях. Неспелые.

Белые каменные стены выглядели новыми, но уже не слишком — кое-где успел поселиться голубой лишайник. От окон отражался пасмурный свет, но каждое изнутри было закрыто плотными, тяжелыми шторами.

Внутрь вела лестница из темного камня с коваными перилами. Сколько Марлен ни приглядывалась — не могла понять, что это за камень. Но впечатление дом производил приятное. По крайней мере, внезапный муж не привел ее в сарай и не предложил лечь на старый продавленный диван. Здесь у нее точно будет своя комната, может, даже своя ванная.

Она скосила взгляд на мужчину, который доставал из черного высокого внедорожника ее чемоданы. Красивый. В третий или в четвертый раз девушка себе об этом напоминала. Очень хорош собой. Даже слишком… для Беты.