Такие связи на дороге не валяются и ни за какие деньги не покупаются. Куш кончится за одну зиму, а хорошая репутация кормит человека десятилетиями.

Но дело было опасное, и Жилин это понимал. Тварь так просто свою тропу не отдаст, а значит, готовиться придётся всерьёз, и даже тогда без потерь могло не обойтись. Поэтому решать он за всех не стал. У каждого в ватаге была семья, свои планы на жизнь, и класть людей ради собственных амбиций Жилин не собирался. Если бы мужики отказались, он бы не держал на них зла: набрал бы под одно это дело новую группу, сходил с ней, а после вернулся к своим как ни в чём не бывало.

Но мужики своего командира не бросили. Да и деньги стояли на кону такие, что грех было отказываться. В итоге соблазн одним удачным делом обеспечить себя на год вперёд, а заодно подняться в глазах нужных людей и открыть дорогу к новым заказам, пересилил страх перед неизвестностью.

Так что они потратились на хорошие зелья, потратили несколько дней на сборы и подготовку, а когда решили, что готовы настолько, насколько к такому вообще можно подготовиться, двинулись в путь.

Тут Жилин замолчал. Раздвоенный язык на миг показался между зубов, тронул воздух и спрятался обратно, а когтистые пальцы на столешнице медленно сжались, оставив на дереве несколько светлых бороздок. По всему было видно, что эта часть рассказа даётся ему тяжело. Золотые глаза смотрели куда-то мимо меня, в стену, а по змеиной морде, как ни странно это звучит, разлилась самая обыкновенная человеческая тоска. Он будто снова стоял там, на той тропе, рядом с своими людьми, которых, судя по всему, повёл на смерть.

Потом всё-таки собрался и продолжил.

С самого начала всё пошло наперекосяк. Жернов повёл себя так, как твари себя не ведут. Вместо того чтобы тупо переть на добычу, он будто играл с ними: уходил из засады, не трогал выставленную приманку, отступал именно тогда, когда его почти поджимали, а после снова подныривал под землю и тянул ватагу за собой.

Шаг за шагом он уводил их всё дальше от рудника, в незнакомую глушь у самого Третьего порога, куда ватага Жилина изначально редко забиралась. Тогда он списал это на хитрость особо матёрого зверя, и только потом, когда стало поздно, понял: тварью кто-то управлял. Их не выматывали, их вели. Аккуратно, как пастух гонит стадо в нужный загон.

А в загоне уже ждали. Когда ватага, измотанная этой беготнёй и поредевшая вполовину, выползла на открытое место, их там и приняли неизвестные маги…

И вот тут голос у него сел.

К тому моменту от ватаги осталось всего ничего. Половину людей Жилин положил ещё на тропе, пока их гнали через глушь. Из тех, кто дотянул до конца, четверых, вместе с самим Жилином, взяли живыми, а ещё двое лежали тяжело раненные и идти уже не могли. Их пленили не работорговцы и не чужая ватага из тех, что любят отбирать добычу: с такими хотя бы ясно, как торговаться. Это были маги из-за Урала.

И вели они себя так, что от одного этого делалось не по себе. Раненых добивать не стали, бросать тоже. Они забрали всех до единого: и пленных, и тех, кто не мог встать, и даже мёртвых. Собрали по тропе все тела, до последнего трупа, и увезли за Урал, будто каждое из них могло на что-то им сгодиться.

Зачем им понадобились мертвецы, Жилин понял намного позже. Тогда же, в плену, он понял другое: почему из всех ватаг маги выбрали именно их.

Наслушавшись историй от таких же бедолаг, как он сам, Жилин сложил из обрывков мерзкую, но логичную картину. Магам нужны были крепкие и выносливые бойцы, способные выдержать трансформацию и не сгинуть на первом же этапе. Но при этом такие, кого нетрудно скрутить.

Под оба условия идеально подходила средняя ватага вроде Жилинской. Бойцы в ней крепкие, иные и за Третий порог ходят, и тварью в рукопашку справятся. А вот мага хорошего в такой ватаге не сыскать. Сильные боевые маги идут работать к тем, кто побогаче, а середнякам остаётся довольствоваться кем придётся.

Вот и выходила идеальная добыча: бойцы крепкие, а толкового отпора магам дать некому. Такую ватагу легко заманить в ловушку, вымотать долгой гонкой и взять почти без боя. Куда проще, чем лезть к настоящей элите, где каждый второй это вполне себе опытный маг средней руки.

— Мы были для них обычным мясом, — тихо проговорил он. — Полгода в одной камере. Только народ там менялся: одних уводили и обратно уже не приводили, на их место бросали новых. Бойцы, как я, и совсем простые люди, не пойми за что схваченные. Лица мелькали и пропадали, а к концу полугода я огляделся и понял, что из тех, с кем меня туда бросили в самом начале, не осталось ни одного человека. Все сгинули. Один я почему-то до сих пор дышал.

Серафима тяжело вздохнула.

— А потом был очередной опыт, — продолжил он. — Какой по счёту, я уже и не помнил, сбился давно. Только в тот раз всё пошло иначе. В самый разгар, когда меня обычно ломало болью пополам, внутри вдруг будто щёлкнул замок. Что-то встало на место, срослось намертво, и впервые за полгода я почувствовал не боль, а… силу. Чужую и свою одновременно. Это очень сложно описать обычному человеку, внутри которого никогда не было зверя.

Золотые глаза на миг полыхнули ярче, будто он заново переживал тот момент.

— И вот тут заполошились уже они. Обступили со всех сторон, давай водить надо мной руками да выспрашивать, что я чувствую. Раньше я для них был очередной тушкой на столе, отработал и в расход, а тут вдруг стал самым ценным, что у них есть.

Вот на этих словах я снова использовал Оценку. Захотелось своими глазами увидеть, что у этого человека внутри, раз он сидит передо мной живой после всего, что вокруг него творилось. Скользнул по нему даром вполсилы и почти ничего не разобрал, потому что зверолюды всегда отдавали ту самую кривую кашу из двух личностей. Тогда я поднажал, разогнал способность сильнее обычного, и картинка наконец проступила.

Внутри у Жилина и правда сидели два ядра. Одно обычное, человеческое, какое есть у любого мага. А рядом второе, чужое, холодное, свернувшееся тугим кольцом, и от него тянуло чем-то древним и звериным, как от спящей под камнем змеи. По каналам бежали два разных потока энергии: первый я узнал сразу, а второй был незнакомый, тягучий и плотный, и эти два течения шли бок о бок, не мешая и не глуша друг друга.

— Они хотели сделать из меня обычное пушечное мясо, — сказал Жилин, и в усталом голосе мелькнула тень иронии. — Запихнуть в меня ядро змеи и получить очередную тварь, которую можно натравить на кого-нибудь. Внедряли в меня эту змеиную дрянь раз за разом, а оно не приживалось, тело отторгало, и я должен был сдохнуть, как остальные сорок пять моих сокамерников. Только в тот последний раз чужое ядро неожиданно намертво вросло в моё собственное.

Он развёл когтистыми руками.

— И результат вышел таким, какого они даже не надеялись получить. Я стал золотым змеем. Они потом годами пытались повторить этот эксперимент, но так и не смогли повторить результат. Насколько мне известно, у них несколько раз получалось подбираться к нужному результату, но раз за разом змеиная сущность брала верх и человек терял свою личность.

Жилин тяжело вздохнул.

— А касательно меня… подозреваю, что просто звёзды так сошлись и никакого научного объяснения этому превращению попросту не было.

На несколько секунд в зале повисла тишина.

— Допустим, — сказал я. — Но «золотой» и «редкий» это пока просто красивые слова. Что в тебе такого, чего нет в обычном змее-зверолюде? Из-за чего они так над тобой тряслись?

Жилин чуть усмехнулся, будто только этого вопроса и ждал. Приоткрыл рот, и между зубов мелькнул раздвоенный, как у гадюки, язык. Тронул воздух парой быстрых движений и спрятался обратно, так быстро, что зазевавшийся человек списал бы это на нервный тик.

— Я чувствую, врёт человек или говорит правду, — произнёс он спокойно. — И не угадываю по бегающим глазам, а просто пробую воздух и сразу знаю, когда человек врёт, а когда говорит правду. Так что, как понимаете, за столом переговоров против меня мало у кого есть шансы.