— А каменное здание?

— А каменное здание целиком отдаю под саму лечебницу. Внизу приём и смотровая, чтобы поступившего сразу осмотрели и решили, куда его: на операцию, в палату или вообще домой. Рядом операционная, и не одна, а две, чтобы не ждать очереди, если разом привезут нескольких. Тут же, на первом этаже, аптека и лаборатория, где варят и хранят зелья, потому что бегать за обезболивающим через двор посреди операции — это чья-нибудь смерть. Наверху палаты для тех, кто лежит долго: после операции, с лихорадкой, с серьёзными ранами. Отдельным крылом комнаты с гасящими рунами для раненых магов. А в подвале холодная комната под кровь, зелья и всё, что портится, плюс хранилище для дорогих ингредиентов под замком, чтобы не растащили.

Я слушал и мысленно прикидывал размах. По планам это была уже не лечебница, а небольшой госпиталь, и продумано всё было так, что мне, человеку из мира с настоящей медициной, и придраться-то было не к чему.

— А ты с размахом подошла к вопросу.

— Если я за что-то берусь, Артём, то делаю на все сто. Иначе не стоило и начинать.

Сказала с гонором, но почти сразу осеклась, и я понял почему. Весь этот размах, выверенный до последней комнаты в подвале, упирался в одну-единственную преграду, и преграда эта сводила на нет всю её работу. Гордость за сделанное и злость на то, что сделанное не складывается, столкнулись у неё на лице, и злость взяла верх.

— Вот только в этом вся и загвоздка, — сказала она с раздражением. — Нужный мне дом не рядом с участками, а ровно между ними. Понимаешь, как удачно вышло? А без него у меня остаются два пустых участка, между которыми пришлось бы гонять людей туда-сюда. Это никуда не годится. — Она вздохнула. — Я все варианты перебрала, Артём. Лучше места нам попросту не найти.

Вот теперь стало ясно, почему она пришла ближе к ночи, а не дождалась утра. Дело было не в капризе и не в том, что её задели. Она нашла единственно верное решение, ту самую точку, вокруг которой всё собиралось, и упёрлась в одного человека, без которого вся конструкция рассыпалась.

А такое бесит сильнее любого оскорбления: когда задача целиком решена в голове, продумана до последнего шага, и не складывается в руках лишь из-за одной недостающей детали.

— Ладно. С участком в целом понятно. Теперь про самого Авдея. Кто он вообще такой? В какой ватаге?

— Уже год как сам по себе. — Серафима пожала плечами. — Раньше имел какие-то дела с Кривым, но потом подружился с Гнедичем и за короткий срок поднялся в крупного зерноторговца. Вроде как заключили долгосрочный контракт на поставку продовольствия в гарнизон. Есть ещё пара складов и лавок, но это мелочи против государственного заказа.

— Так вот отчего он такой смелый. — Я кивнул сам себе. — Думает, что Гнедич его прикроет, если что.

— А может, просто от больших денег крышу снесло, — мрачно отозвалась она.

— Деньги есть у многих, а нос задирают не все. — Я качнул головой. — Мужик, который хамит человеку Морна и в ус не дует, либо за кем-то прячется, либо дурак. Впрочем, тут может быть сразу два в одном: идиот, который работает на Гнедича…

Серафима прищурилась.

— И что это меняет?

— Многое, — сказал я и поднялся со стола. — Но тебе это знать пока необязательно. Вернусь — расскажу, как всё прошло. А пока поверь на слово: у этого урода есть одно слабое место, и я очень хорошо знаю, куда нужно надавить.

Серафима побуравила меня взглядом ещё немного, потом сдалась и выдохнула.

— Фух… а я уж было подумала, что ты собрался его прикончить.

— Прикончить? — Я хмыкнул и потянулся за курткой. — Нет, родная, это было бы слишком просто. Он же ходок, а ломать таких физически практически бесполезно. Ну отделаю я его, и что? С его деньгами он уже через неделю будет как новенький, а через месяц уже сам себе сочинит историю, как геройски сражался против Морна и почти победил. Боль быстро забывается. А вот хорошее, качественное унижение остаётся с человеком до самого гроба. Таких людей надо ставить на место.

— И как ты собираешься это сделать?

— А это, — я подмигнул, накидывая куртку, — коммерческая тайна.

Откуда-то сверху, из темноты лестницы, донёсся сонный, недовольный голос:

— Братаааан, ты там сам справишься, или мне расчехлять Ласку? Если будем драться, то я готов, только дай сперва чего-нибудь пожарить.

Вот это поворот. А Сизый когда успел вернуться? И почему не через главный вход? Вот ей богу, у химер какая-то неадекватная антипатия к дверям.

— Спи, — крикнул я в лестничный пролёт. — Без тебя обойдёмся.

— Вот вечно так, — проворчал голубь и затих.

Серафима фыркнула, и колючий мороз, которым она выстудила мне полкомнаты, наконец-то начал отступать. Уже хорошо. С холодной и злой Серафимой разговаривать всё равно что с сугробом — красиво, но без толку.

— Ты прямо сейчас собираешься идти? — спросила она, наблюдая, как я застёгиваюсь. — Посреди ночи?

— Прямо сейчас. — Я кивнул на темноту за окном. — Утром мне будет не до решения этой проблемы, а закрыть её надо прямо сегодня. Через несколько недель, когда вернусь, Авдей может окончательно упереться рогом или, что даже хуже, продать здание кому-нибудь другому с обязательством не перепродавать его в ближайший год. А это меня совершенно не устраивает.

— Тогда я с тобой.

Она шагнула ко мне.

— Нет, — сказал я.

— Артём…

— Нет.

Я сказал это тихо, и она осеклась. Затем подошёл вплотную и положил ладонь ей на плечо. Под пальцами чувствовалось, как сильно она напряжена, и от кожи ещё тянуло той прохладой, что выдавала её волнение вернее любых слов.

— Сима… ты пришла к своему мужчине с проблемой, — сказал я мягче. — Так дай ему эту проблему решить, хорошо? Просто расслабься и хотя бы на мгновение позволь себе побыть слабой девочкой.

И тут что-то в ней наконец отпустило. Плечи опустились, напряжение ушло, она качнулась вперёд и прижалась ко мне, уткнувшись лбом мне в грудь, и впервые за весь вечер от неё повеяло не холодом, а живым теплом.

— Знаешь, — сказала она почти шёпотом, — я ведь всю жизнь одна. Привыкла, что рассчитывать не на кого, что чуть зазеваешься, и тебя тут же ударят в спину. Всегда настороже, всегда сама за себя. А сейчас стою вот так, рядом с тобой, и мне впервые спокойно. По-настоящему. Будто можно выдохнуть и больше не бояться. Я уже и забыла, каково это…

Я мягко приподнял её лицо за подбородок. Фиолетовые глаза смотрели на меня снизу вверх, и теперь в них была только усталость и тепло, которое она обычно прятала ото всех.

Я наклонился и поцеловал её. Несильно, но так, чтобы она почувствовала за этим всё, что я хотел сказать. Губы у неё были прохладные и под моими быстро теплели.

— Ты моя девушка, Серафима, — сказал я, отстранившись. — И запомни: на меня всегда можно положиться.

И, ухмыльнувшись напоследок, вышел из лавки.

До западного квартала я шёл пешком и нарочно не торопился. Злость — советчик скверный, а холодная голова — хороший, и всю дорогу я остужал в себе тот механизм, что щёлкнул у меня в комнате, пока не осталась одна ровная рабочая ясность.

Я перебирал в голове всё, что наговорил Серафиме, и убеждался, что был прав от первого до последнего слова. Любой вопрос сперва решается словами. Сел, поговорил, объяснил человеку, в чём он категорически неправ, и девять раз из десяти он сам приходит к нужному решению, без единого синяка. Кулаки — это для дураков и для тех, кто не умеет иначе. А я умел.

Так я думал ровно до того момента, пока не свернул на улицу, где находилось нужное мне здание.

У ворот стояли двое крепких ребят с дубинами, и по их цепким, внимательным глазам сразу делалось ясно, что нанимают таких отнюдь не доски таскать. Стояли они с ленцой, вроде как от скуки, но взгляды держали остро и поглядывали на улицу так, будто кого-то поджидали.

А поджидали они, судя по всему, меня. Выходит, Авдей всё-таки смекнул, что после сегодняшнего я вполне могу заглянуть к нему на огонёк, и заранее выставил охрану у входа.