— Блядь, — выдыхает он, и это слово — наполовину молитва, наполовину разрушение. — Ты такая мокрая и тугая, красивая.

Я обхватываю его ногами и притягиваю глубже, его голова опускается, и серебряные волосы падают занавесом вокруг нас, и на мгновение никто из нас не двигается. Просто дышит, пока он входит настолько глубоко, насколько может, мы оба чувствуем грандиозность двух людей, которые не могли чувствовать ничего, а теперь чувствуют все, в светящейся бухте на краю света.

Затем он двигается.

И я сразу понимаю, почему этот мужчина был опасен до проклятия. Потому что он движется не осторожно, не неуверенно, не застенчиво в попытке произвести впечатление. Он трахает с намерением, сжимая мое бедро одной рукой и мои волосы другой, задавая темп, достаточно медленный, чтобы чувствовать каждый дюйм, и достаточно жесткий, чтобы я не могла молчать.

— Не сдерживайся, — говорит он мне в губы. — Я хочу слышать тебя.

Я не сдерживаюсь.

Звуки, которые я издаю, отражаются от стен бухты и смешиваются с волнами, и мне все равно. Он реагирует на каждый из них — подстраиваясь, углубляясь, преследуя то, что вызывает самый громкий вздох, самую крепкую хватку на его плечах. Его рот находит мое ухо, и он произносит мое имя так, будто разбивает его на части и собирает заново. Фред-ди.

Мои ногти царапают его спину, и он шипит, входя в меня, пока я кричу, а он делает это снова и снова, находя угол, от которого у меня расплывается зрение.

— Открой глаза, — говорит он снова, и я подчиняюсь. Его лицо надо мной, и он смотрит на меня так, будто я единственное реальное существо в мире.

— Я чувствую тебя, — говорит он, и его голос ломается на последнем слове. — Я чувствую все.

Это отправляет меня за край. Не угол, не глубина, не ритм, а выражение его лица и трещина в голосе, которые заставляют меня поверить на мгновение, что ракушка действительно права…

Я кончаю с его именем на языке и моей рукой на его груди, там, где должно быть его сердце, и он следует за мной со стоном, который вибрирует через нас обоих, его тело содрогается, его лоб прижат к моему, дыхание рваное, сырое и живое.

Мы остаемся так, свечение воды мягко пульсирует вокруг нас, как сердцебиение. Как то, что заперто внутри болтливой ракушки, которая подозрительно молчит…

В конце концов он перекатывается, ложась на спину рядом со мной, и мы лежим на песке, глядя в потолок пещеры, пока биолюминесцентный прилив дышит в такт.

— Ну, — говорю я с легкой одышкой, потому что кто-то должен заговорить первым, и это не будет мужчина, который был эмоционально пуст шесть лет. — Это случилось.

Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня — с песком на челюсти, глаза мягкие, как я никогда не видела.

— Это случилось.

Я поворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на него, и провожу пальцем по его груди, по татуировкам, вниз к тому месту, где должно быть сердцебиение. Он перехватывает мою руку у своей груди и держит ее там, глядя на меня искоса с песком в волосах и чем-то хрупким в выражении лица.

— Тебе стоит подумать о том, чтобы не уезжать, когда Луманари закончится.

Я улыбаюсь бездумно.

— О, правда?

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, заливая мое тело чистым очарованием и влюбленностью.

— Я серьезно.

Мы остаемся так еще на некоторое время, сплетенные и обнаженные. В какой-то момент моя голова оказывается на его плече, в какой-то другой его рука обнимает меня, и затем я понимаю, что это самый тихий мой разум за последний год.

Когда мы наконец возвращаемся в одежде, покрытые песком, держась за руки без обсуждения, дом темен, если не считать слабого свечения в гостиной. Внизу лестницы на мансарду он останавливает меня, беря мое лицо в обе руки, целуя медленно, тщательно, тем поцелуем, который говорит, что он никуда не уходит.

— Поспишь в моей постели?

По моему телу пробегает дрожь, будто это что-то скандальное, а не то, что мы только что занимались сексом на пляже.

— Я стесняюсь утреннего дыхания, — выпаливаю я, почти сразу краснея. — Своего, не твоего.

Он снова смеется, и я не могу отрицать, что меня тянет к нему все сильнее.

— Бери свои вещи и встретимся в душе. Ляжем спать здесь.

Как будто паря на облаке, я делаю именно это.

Глава 13

Пляж Серебряный прилив ночью напоминает мне скорее океанский собор.

Песок бледный, как кость, и тянется широким полумесяцем. Еще более яркие биолюминесцентные волны накатывают с таким свечением, что отбрасывают настоящие тени, как и говорил Лиам. Сотни плавающих фонарей парят над береговой линией теплым золотистым светом, протягиваясь от леса и над океаном, образуя кольцо, уходящее глубоко в воду. Примерно сотня ярдов в поперечнике, фонари иногда так нежно опускаются в воду, а затем снова поднимаются, будто в своем измерении.

Круг Луманари.

Морской народ повсюду.

Селки в человеческом облике, их кожа все еще хранит тот гладкий блеск чего-то недавно сброшенного. Мэрмены, перекинувшиеся в ноги на ночь, двигаются с плавной грацией людей, которые не до конца привыкли к гравитации. Феи кораллов с кожей оттенков розового, алого и глубокого малинового, отщипывающие от своих корон маленькие кусочки коралла, как сброшенные рога. Есть даже существа, для которых у меня нет названия — высокие, худые, с водорослево-темными волосами и глазами, как жидкий обсидиан, и скопления маленьких светящихся фигурок, которые могут быть детьми, а могут быть чем-то совершенно иным. Все они облачены в ткани, ловящие свет фонарей, пьют из светящихся кубков, разговаривают и смеются с той легкой теплотой семейного воссоединения. Некоторые даже играют в игру с коралловыми спиралями на песке, бросая… о, они просто играют в подковы.

Кира находит меня первой, одетая в тонкое переливчатое платье под цвет ее кожи, ее зеленые глаза сияют от возбуждения.

— Ты выглядишь невероятно.

Мои руки касаются платья, которое сшила для меня Нерисса, женщина-селка, владеющая бутиком, куда Лиам меня водил. Кремового цвета с перламутровым отливом и скандальным разрезом, который останавливается как раз перед тем, как открыть слишком много. Зажим из морского стекла удерживает мои каштановые волосы, открывая лицо.

Честно говоря, к этому моменту я почти забыла, каково это — жить за пределами этого места.

— О, спасибо. Все выглядят такими… неземными. И ты не видела где-нибудь моего мэрмена? — спрашиваю я. — Я потеряла его.

— Мы скучаем по нему.

Шелли спрятана в маленький кармашек, вшитый в платье, потому что я не хочу рисковать ее хрупкостью, когда мы так близки…

Кира кивает в сторону воды, и я сканирую взглядом все вокруг, пока наконец не замечаю Лиама, стоящего у кромки прибоя и разговаривающего с пожилым мэрменом, которого я не узнаю. Его серебряные волосы сегодня распущены, спадают ниже плеч, и он одет в ту же перламутровую кремовую ткань, что и я.

Он двигается во время разговора, наши взгляды встречаются, и он продолжает смотреть на меня, заканчивая то, что говорит.

Выражение его лица — то, что я буду носить в себе до конца жизни. Это не осторожная маска, не дружелюбный бармен, не мужчина, который говорит, что не может чувствовать. Это открытость, изумление и голод одновременно. Он частично обнимает того, с кем разговаривает, и начинает идти в мою сторону. Но не раньше, чем несколько русалок поднимаются из океанской воды, чтобы лечь на скалы, их волосы мокрыми, густыми прядями прилипли к коже. И их хвосты.

Я никогда не перестану восхищаться русалочьими хвостами.

Я не могу дождаться, чтобы увидеть хвост Лиама.

Мой мэрмен пересекает песок, направляясь ко мне, каждый шаг уверенный, касаясь чьего-то плеча, когда кто-то чуть не врезается в него. Затем он оказывается передо мной, и хотя прошло уже несколько недель, когда мы были только вдвоем, я почему-то еще более застенчива, чем раньше.