— Это мой бардак, в который ты влипла, так что ты не пострадаешь на моих глазах. К тому же я должен тебе настоящий напиток. Вчерашняя дайкири была под принуждением.

— Это была отличная дайкири, на самом деле.

— Тем более причин прийти в бар, Фредди. — Он говорит это мягче теперь, и мое имя в его голосе снова делает то самое, когда мои коленные чашечки начинают сомневаться в своей структурной целостности.

— Ладно. Дай мне взять ноутбук. Если меня будет нянчить мэрмен, я хотя бы притворюсь, что работаю над книгой.

Он улыбается мне, и я слегка запинаюсь в движениях, прежде чем решительно найти сумку с ноутбуком. Я проверяю, что там есть… да, наушники, зарядки и мой зеленый Bluetooth-мышь.

— Она, возможно, действительно та самая, и у нее классная задница… — Я резко оборачиваюсь и вижу на его лице выражение чистого ужаса. — Талассе нельзя трогать эту.

Это был не мой голос, доносящийся из ракушки.

А его.

Низкий. Хриплый. Отчетливый. Разносится из моей сумки внизу и поднимается через открытую мансарду, как признание, которое никогда не должно было быть услышано.

Тишина, наступившая после, настолько громкая, что у нее есть текстура.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Его челюсть сжата, золотисто-карие глаза широко открыты, и на его лице застыл очень конкретный ужас, который я узнаю, потому что он такой же, какой я носила два дня.

— Это, — очень осторожно говорит он, — никогда не случалось раньше.

Я ухмыляюсь так широко, прикусывая нижнюю губу зубами и кивая.

— Ладно, знаешь что, — говорю я, указывая на него. — Это забавно слышать. — Я подхожу к балкону. — Спасибо, Шелли.

Он прочищает горло.

— Шелли?

— Она заслужила имя после того, как поделилась тем, что тебе нравится моя задница. — Я хватаю сумку и закидываю ее на плечо, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку.

— Может, мы все-таки сбросим ее с обрыва, — говорит он сквозь стон. Его голос звучит напряженно так, что я бы сочла это забавным, если бы мое сердце не пыталось выпрыгнуть из горла, потому что он явно чувствует себя особенно защитником по отношению ко мне. И ему нравится моя задница. Он что, смотрел на нее, когда я стояла к нему спиной?

— Знаешь, возможно, я была немного поспешна в этом предложении. — Я следую за ним вниз по лестнице, разглядывая его волосы с новой мыслью о том, каково это было бы прикоснуться к ним…

— Интересно, сожмет ли он нашу задницу, когда будет целовать. Я люблю хороший шлепок.

— Ладно, — говорю я. — Может, мы все-таки заедем сбросить ее с обрыва.

Когда я добираюсь до низа лестницы, я замечаю огромную перемену в том, как он медленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Его вежливая поза с руками в карманах сменяется более расслабленными плечами, руки опущены, будто он может их использовать.

Самое главное — выражение его глаз уже не дружелюбное, как раньше. Это длится недолго, но, о боже, я думаю, у него есть сторона, которая заставляет бабочек агрессивно порхать у меня в животе.

— Тебе такое нравится?

У меня отвисает челюсть.

— Прости?

Он ухмыляется мне, затем засовывает эти жилистые руки обратно в карманы.

— Нам нужно купить намордник для этой ракушки.

— Ну, — говорю я, снова перекидывая сумку через плечо. — Теперь ты знаешь, что я чувствую… Могу я просто оставить ее здесь?

— Да, не вижу причин, почему нет. Этот дом защищен. Магически, во всяком случае. Пока она с одним из нас или здесь, должно быть безопасно.

Я несколько раз киваю со вздохом, наблюдая, как Лиам хватает несколько вещей, готовясь, похлопывая по заднему карману, будто проверяет ключи и бумажник. Когда он поворачивается ко мне, его защита снова спадает, прежде чем волна ответственности восстанавливает ее.

— В любом случае, я могу вести, если хочешь.

Мы стоим и снова обмениваемся тем странным взглядом, когда смотрим друг на друга, раз за разом, пока океан дышит сквозь стены.

— О, да, ты можешь вести.

Я клянусь, он собирается задать вопрос, который идет из глубины его разума, но короткий вздох убирает его, и он кивает на входную дверь.

— То есть это всегда так? С ракушкой? — спрашиваю я. Несмотря на то, что я смущена, я не бесстыдна. — Где ты остаешься с кем-то, а потом вы, может быть, флиртуете, и все такое?

Красивая ухмылка собирает морщинки в уголках его теплых карих глаз.

— Нет, обычно так не бывает.

Ну блядь. Эти бабочки захлопали еще сильнее. Я хочу немедленно узнать больше, понять, считает ли он меня красивой — Фредди Браун! Мне нужно взять себя в руки. Я живу в семи часах отсюда. Я не могу здесь ни в кого влюбляться!

Мы оба идем к его машине, которая оказывается черным пикапом, который, как он утверждает, использует, чтобы помогать местным с оборудованием. Мне приходится забираться в него, и я замечаю, что внутри довольно чисто. И слабо пахнет его одеколоном? Он кладет руку на руль, сжимая его так, что я никогда не пойму, почему это так сексуально…

— Он так хорошо пахнет.

Мы оба встречаемся взглядами, будто услышали призрака, затем его глаза скользят по мне и по полу пассажирского сиденья.

— Ты не взяла ее, да? Я не вижу твоей сумки.

— Нет, она в твоем доме.

Я хватаю сумку с компьютером и чувствую слабейшее биение внутри. — Что… — начинаю я, роясь внутри. Не трудно почувствовать тепло, и я вытаскиваю ее, как животное, которое последовало за нами, и смотрю на Лиама. — Я не клала это туда.

В его облике снова появляется та трещина, почти как трещина, обнажающая уязвимость.

— Я думаю… — начинает он, но затем быстро моргает и глубоко вдыхает, глядя вперед. — Давай просто доедем до бара. Нам обоим нужно выпить.

Глава 8

Эта проклятая ракушка заговорила моим голосом.

За шесть лет и тринадцать попыток она ни разу так не делала. Она всегда болтает о поверхностном влечении, чьем-то любопытстве, мимолетном интересе к сереброволосому бармену с печальной историей.

Она никогда не говорила о том, что я чувствую.

И ее задница? Не могла она упомянуть, что мне нравится, как она постоянно заправляет волосы за уши, или как дрожат ее губы, когда она хочет по-настоящему рассмеяться? Теперь она, наверное, думает, что я только и делаю, что пялюсь на ее задницу, которая, кстати, очень красивой формы.

Когда я смотрю на нее и допускаю мысль, что она — моя настоящая истинная пара, мое тело оживает, как дремлющий зверь. Будто мне разрешено хотеть ее, зная, что мне не придется прощаться. И защищать ее тоже. Потому что если она действительно моя, Таласса может отправиться нахер со своим проклятием.

Я действительно смирился со своей судьбой с этой морской ведьмой, пока одна писательница романов с треснутым чехлом на телефоне не принесла мою ракушку в бар, и правила вдруг изменились.

Я сжимаю руль и не отрываю глаз от дороги, потому что смотреть на нее сейчас кажется опасным. Она сидит на пассажирском сиденье со своей сумкой для ноутбука и ракушкой, которая последовала за ней, как бездомное животное. То, как она назвала ее «Шелли», вызывает в груди что-то, что я не могу объяснить.

Я хочу заботиться о ней.

Не в том абстрактном смысле, в котором я чувствовал ответственность за остальных — вину за то, что втянул еще одного невинного человека в орбиту Талассы. Я хочу убедиться, что она позавтракала. Я хочу знать, почему она смеется именно так, когда роняет вещи, будто радость застает ее врасплох. Я хочу встать между ней и каждым цветочным горшком, каждой чайкой и каждой унцией темной магии, которую Таласса посылает ей на пути.

Черт, я забыл, каково это — хотеть кого-то.

С другими я держал дистанцию, потому что хотеть то, что я не мог иметь, казалось жестокостью, и для них, и для меня. Я не позволял себе смотреть слишком долго или слишком много думать, потому что какой в этом смысл? Ракушка уйдет дальше, и они тоже, а я вернусь к протиранию стойки и отсутствию чувств.