Какой же он козел. Это прямо из одного из моих романов.

Я пропала.

— Ну, — говорю я, садясь напротив него, потому что сесть рядом сейчас кажется слишком интимным. — Часто сюда заходишь?

Он слегка смеется, теплый звук смешивается с тихим шумом океанских волн.

— На Луманари ты увидишь гораздо больше магической жизни. Это как биоиллюминесценция в человеческом мире, но в новолуние они светятся так ярко, что отбрасывают полноценные тени. Вода становится кристально чистой, и можно даже разглядеть края кораллового рифа.

Я не могу отрицать, что на каком-то уровне этот человек дарит мне комфорт, который противоречит логике. Будто его присутствие настолько знакомо, что я не могу поверить, что мы никогда не встречались, и все же я понимаю, что понятия не имею, кто он на самом деле.

— Так расскажи мне все об этом Луманари. Это обязательно? Или как празднование Дня труда? Ты всегда туда ходишь?

Он слегка усмехается, подтягивает одно колено, опираясь на него рукой.

— Нет, официально это не обязательно. Это ритуал, который проводится четыре раза в год, в первое полнолуние каждого сезона. Морской народ собирается на пляже Серебряный прилив, вода активируется, и создается магический круг. Это священное празднование, и это также место, где должно сняться проклятие. Это больше похоже на семейную встречу, и все заметят, если ты не придешь.

Я слушаю внимательно, разрываясь между наблюдением за тем, как движутся его губы, и желанием узнать больше об этом мире. Его мире.

— Погоди, проклятие действительно снимается там? Звучит, не знаю, как-то слишком просто.

Он наклоняет голову, будто не думал об этом.

— Да, если так посмотреть, это довольно очевидно. Когда Таласса прокляла меня, ее приоритетом было сделать условие для снятия проклятия максимально надежным. — В его челюсти появляется напряжение, которое заставляет меня хотеть узнать о нем гораздо больше, например, как они вообще сошлись. — Она поняла, что единственный способ снять его — поцелуй истинной пары внутри круга Луманари, и если сделать это условием, то проклятие будет практически нерушимым. Вот что она создала.

Я подтягиваю колени к груди, наблюдая, как свечение воды пульсирует, как медленное сердцебиение.

— И насколько большой этот круг?

Он жестом показывает рукой.

— Это больше похоже на огромную окружность. Ты увидишь границы с плавающими светильниками. Сначала я думал, что это слишком просто, но это было до того, как я понял, как часто ракушка ошибается.

— Да, вот эта часть. О том, что она всегда ошибается.

Он медленно поворачивается ко мне, мягкий свет ночи отражается в его глазах. Мое сердце бьется быстрее от интенсивности момента, от мысли о том, смотрит ли он на меня так, будто это может значить что-то большее…

— Я должна наконец угадать! Я уверена на этот раз, и тоже!

Шелли появилась в моем кармане, когда я выходила за дверь сегодня утром, и с тех пор я научилась просто позволять ракушке делать то, что она собирается делать.

Наступает момент, когда никто из нас не улыбается, и я замечаю, как его глаза слегка расширяются, будто он пытается прочитать меня так же, как я читаю его. Почему это так магнетически? Это из-за фантазийности всего этого? Из-за того, как это пришло в мою жизнь в самый нужный момент? Потому что это заставляет меня забыть о Томми или о приближающемся дедлайне?

— Я думаю, на этот раз она права, — признается Лиам, почти достаточно тихо, чтобы слиться с океанскими волнами. — На самом деле, я почти уверен, что так и есть.

Мое сердце точно пропускает больше одного удара. О, я не ожидала, что он так прямо заявит.

У меня даже нет ответа. Ни остроумной реплики, ни уклончивого тона, ни даже чего-то, завернутого в сарказм или юмор, или любую из доспехов, которые я носила с тех пор, как приехала сюда. Он сидит в светящейся воде с серебряными волосами, синеющими на кончиках, и говорит, что, по его мнению, ракушка права насчет нас, и мне абсолютно не за что спрятаться.

— Тебе не обязательно ничего говорить, — добавляет он, читая мое молчание с той тихой точностью. — Я просто говорю честно.

Я бросаю в него небольшую горсть песка, и он ухмыляется — по-настоящему, широко и тепло, и на секунду груз спадает. Мы просто двое людей на пляже, неуклюже флиртуем, притворяясь, что вселенная не затаила дыхание вокруг нас.

— Иди сюда, — говорит он, и в его голосе слышится оттенок приказа, от которого у меня слабеют колени.

Мои губы изгибаются в улыбке, и я уверена, что краснею.

— Я здесь.

— Ближе.

Мой пульс учащается, когда я переползаю по песку, пока наши колени почти не соприкасаются. Он смотрит на меня этими медовыми глазами, и игривость из предыдущего момента исчезла, сменившись чем-то более устойчивым. Чем-то, отчего мой живот чувствует, будто падает в пропасть.

— Я хочу попробовать кое-что, — говорит он, и его голос теплее на таком расстоянии. — И мне нужно, чтобы ты сказала, если это будет слишком.

Боже мой, я никогда не писала ничего, что заставляло бы меня чувствовать себя так. Это реальная жизнь для меня?

Он протягивает руку и берет мою. Переворачивает ее в своей, жилистой, вены видны даже сквозь татуировки. Его большой палец медленно проводит по моей ладони, следуя по линии, и это ощущение поднимается по всей руке и проникает в грудь.

— Когда я прикасаюсь к тебе, — говорит он, наблюдая за движением собственного большого пальца по моей коже, — я чувствую то, что не должен чувствовать. Не полноценные эмоции. Скорее… их очертания. Контуры. Как будто слышишь песню сквозь стену.

Мое предвкушение сдувается, как проколотый воздушный шарик.

— Это новое? — спрашиваю я, пытаясь сохранить самообладание. Я не могу позволить ему понять, что я буквально споткнулась и упала в омут на целую минуту, надеясь на гораздо более глубокое признание.

Он поднимает взгляд, встречаясь со мной.

— Это только с тобой.

О, нет, я снова влюбляюсь в этого мужчину…

— Его большой палец на нашей ладони — это нечестно… Мы хотим большего.

Воздух между нами сжимается.

Он не двигается сразу. Он остается там, держа мою руку, его челюсть сжата, дыхание размеренное, он смотрит на меня так, будто стоит на краю чего-то и решает. Я почти вижу войну за его глазами — шесть лет дистанции, тринадцать раз, когда ничего не вышло, дисциплинированный отказ хотеть того, чего нельзя иметь.

Затем что-то в нем меняется. Я вижу тот самый момент, когда он перестает сопротивляться.

Он отпускает мою руку. Обе его руки движутся к моему лицу — одна на челюсть, другая скользит в мои волосы, и он притягивает меня к себе. Не нежно. Не вежливо. Он притягивает меня к себе, как человек, который только что принял решение, которое не сможет отменить.

Я встречаю его на полпути.

В этом поцелуе — жар, намерение и та срочность, которая заставляет забыть, где ты находишься. Мои руки хватают его за футболку, и я тяну, и он позволяет, прежде чем берет инициативу в свои руки.

Его пальцы сжимаются в моих волосах — не больно, но направляя, — и он запрокидывает мою голову, углубляя угол. Из меня вырывается звук, который я категорически буду отрицать позже. Он проглатывает его, будто ждал этого.

Моя спина касается песка.

Я не знаю, как это произошло. Одно мгновение мы сидим, в следующее он уже сместился, и я лежу на спине, а он нависает надо мной на одной руке, его серебряные волосы падают вокруг нас, как занавес, и теплая мягкость его губ не покидала моих на протяжении всего этого. Светящаяся вода пульсирует рядом, песок прохладен на моих плечах. Его тело такое теплое и тяжелое там, где оно прижимается ко мне, полностью и бесповоротно разрушая меня. Особенно когда он перестраивается так, что мои ноги обхватывают его, его бедра полностью опускаются, прижимаясь ко мне.

Я не думаю, что что-то может превзойти целование с горячим мэрменом на пляже.