"Серьезно?"- воскликнул Вермилион.

"И что?"- крикнул я в ответ. "Хочешь продолжать, пока не появится полиция?"

Вермиллион заколебался, и я увидел, как его взгляд скользнул по мне, ища в темноте. Я затаил дыхание, сердце замерло в груди. Боль пульсировала в ноге, и без стены, на которую можно было опереться, я не думал, что смогу даже встать. Если Вермилион решит прикончить меня сейчас, я не продержусь и тридцати секунд.

Но Вермилион не мог видеть, как сильно я ранен. И, что еще важнее, он больше не мог использовать свой сигл прозрачности, не ослепляя себя, а значит, если он захочет продолжить, то будет подвержен всему, что я смогу сделать, чтобы навредить ему. У меня не было ничего, что могло бы причинить ему вред, но он этого не знал.

Я заметил, как изменилось выражение лица Вермилиона, когда он принял решение. Уголки его губ тронула улыбка. "Неплохо", - произнес он, отдавая мне честь. Ему пришлось перекрикивать пожарную тревогу. "Еще увидимся". Он повернулся и исчез, спускаясь по лестнице.

Я прижался к двери, прислушиваясь к звукам удаляющихся шагов Вермиллиона, пока они не потонули в шуме. Только тогда я позволил себе соскользнуть по стене и рухнуть на пол с глухим стуком, который вызвал во мне вспышку агонии. Я убрал эффект тени и посмотрел на свою ногу. Джинсы съехали, не позволяя разглядеть рану, ткань потемнела от крови, но я чувствовал, как она сочится еще больше.

Я глубоко вздохнул, приложил к ноге свой чинящий сигл и попытался остановить кровотечение, чтобы не умереть.

Первым меня нашел уборщик, чернокожий парень средних лет, чьи глаза расширились при виде крови. Он побежал за дежурным, который задал несколько вопросов, затем появился менеджер и задал еще несколько вопросов, и где-то по ходу разговора кто-то набрал 999, включил громкую связь, и диспетчер службы спасения тоже задал мне несколько вопросов. Я с трудом понимал, что происходит. Нога болела жгучей пульсирующей болью, которая усиливалась по мере того, как выходил адреналин, полученный во время боя, и все мое внимание было сосредоточено на сигле и эссенции, текущей через него к моему бедру. Кровотечение не прекращалось - оно продолжало сочиться, пропитывая джинсы и ковер под ними, пока мне не стало казаться, что я лежу в растекающейся луже собственной крови. Я не мог понять, работает ли мой чинящий сигл. Все, что я мог делать, - это продолжать ченнелинг и надеяться, что этого будет достаточно.

К тому времени, когда появились парамедики, я был измотан, кружилась голова - мне становилось все труднее и труднее сохранять концентрацию, и когда они попросили меня убрать руку с раны, я, наконец, позволил себе расслабиться. Кровь размазалась по моей коже и кольцам с сиглами, и, когда парамедики вызвали носилки, я смутно подумал, что, если окунуть сиглы в собственную кровь, они станут работать лучше.

Меня вынесли из театра и погрузили в машину скорой помощи. Я мало что помню о поездке, кроме того, что она была ухабистой и неудобной. Потом был порыв холодного воздуха, переезд в больницу, белые коридоры и свет, от которого болели глаза, еще больше вопросов, и в какой-то момент мне сделали укол. Медсестра, делавшая его, сказала, что он не вырубит меня, но так и случилось.

Через некоторое время я очнулся. Я лежал на больничной койке, и со мной разговаривала медсестра. Она говорила, что ко мне пришли посетители, и спросила, хочу ли я их увидеть. Не задумываясь, я ответил "да", она вышла и закрыла дверь. Я огляделся и понял, что нахожусь один в больничной палате. Стены были зелеными, стоял выключенный телевизор, а вокруг меня были шкафы и медицинское оборудование. Нога все еще болела. Я как раз размышлял, почему нахожусь в отдельной палате, когда дверь открылась и вошли двое мужчин.

Они были одеты в полицейскую форму.

О, подумал я, и мое сердце упало. Вот почему.

Последующий допрос был напряженным.

Мои мысли были затуманены из-за наркотиков и боли, но ничто так не обостряет сознание, как опасность, а я знал, что сейчас нахожусь в опасности. Когда ты обычный лондонский рабочий, полиция не то чтобы враг, но определенно не друг. Полицейский, который вел допрос, хотел знать, кто на меня напал и почему я был в театре. Он был вежлив, но настойчив, и я знал, что без ответов он не уйдет.

Отец всегда говорил мне, что при общении с полицией лучше всего говорить как можно меньше. Ничего не рассказывать добровольно, не лгать, если тебя могут поймать на этом, и, самое главное, не пытаться умничать.

Так я и сделал. С Вермилионом было проще всего - я описал его и сказал, что никогда его раньше не видел, что было правдой. Подробности нашего разговора я опустил, сказав только, что он бросился на меня и что я пытался отбиться от него, прежде чем включить пожарную сигнализацию. Когда полицейские начали спрашивать, почему я был в театре в нерабочее время, стало сложнее, и мне пришлось соврать, что я заснул в ложе. Объяснить про камеру и бронежилет было бы еще сложнее, но, к счастью, персонал больницы, видимо, не рассказал о них полиции, потому что они не упомянули ни о том, ни о другом.

К сожалению, когда полицейские спросили, почему я находился в отдельной ложе, я не смог придумать, как увильнуть от ответа. Я знал, что если попытаюсь солгать, меня тут же раскусят. Поэтому сказал, что Эшфорды купили билет для меня. Он был подозрителен - я видел это по его глазам, - и они с напарником немного надавили на меня, задавая новые вопросы и перебирая мои предыдущие ответы, но я сказал им, что у меня болит нога и что мне трудно вспомнить, что было правдой. Боль возвращалась, становилась все острее и отвлекала, и наконец полицейские ушли. Медсестра вернулась с какими-то таблетками, я принял их и снова погрузился в сон.

Было холодно, и земля была полна костей. Лунный свет пробивался сквозь листву, когда я спешил между стволами деревьев. Далеко вверху послышалось хлопанье крыльев.

"Не смотри на него, - сказал отец Хоук. Он стоял рядом со мной, подгоняя меня. "Пока нет".

Существо появилось снова, пролетев над головой в другую сторону, но на этот раз оно было ближе и громче. Ветер завывал; я попытался закричать, но мои слова потонули в этом шуме.

"Еще нет", - повторил отец Хоук, но голос его изменился, и, повернувшись, я увидел, что он превратился в какое-то существо с оперенными крыльями и серебристыми волосами. Оно смотрело на меня серьезными глазами, которые были одновременно старыми и молодыми. "Стивен".

"Стивен".

Я резко проснулся. Попытался сесть, путаясь в простынях и постельном белье, прежде чем моя рука нащупала спинку кровати и я смог подтянуться. Боль пронзила ногу, когда я вспомнил, что все еще ранен. Я дико огляделся по сторонам, и мой взгляд остановился на другом парне в комнате.

"Стивен", - спокойно сказал он мне. "Ты спал".

Это был Калхун. Он выглядел опрятным и хорошо одетым, сидел, скрестив ноги, с открытой книгой на коленях. Я посмотрел на его серебристо-белые волосы и почувствовал странное ощущение дежавю. "Где я?"

"Здание больницы Университетского колледжа на Графтон-Уэй, недалеко от Юстон-роуд", - сказал Калхун. Его голос был вполне нормальным, и по мере того, как я слушал, страх и смятение, вызванные сном, начали исчезать. "Ты бормотал и метался".

Я на секунду уставился на Калхуна, а затем откинулся к изголовью кровати, поморщившись от резкого толчка в ноге. Затем оглядел выкрашенные в зеленый цвет стены больничной палаты, и на меня нахлынули воспоминания о прошлой ночи. Театр; Вермилион; полиция. "Который час?"

"Одиннадцать тридцать утра воскресенья", - сказал мне Калхун. "Вчера вечером мне позвонили из столичной полиции". Он заколебался. "Персонал больницы спрашивал о твоих ближайших родственниках. Я... немного исказил правду и сказал им, что я самый близкий из доступных. Строго говоря, мне, наверное, следовало отослать их к твоей матери, но..."