На четвёртой минуте трещина стала белой.

До этого она выглядела как обычная царапина на серой пластинке — тонкая чёрная нитка от края почти до середины. Под увеличением всё было интереснее. В толще композита, между волокнами основы, сидели маленькие круглые капсулы двух видов. В одних хранилась жидкая смола, в других — отвердитель. Пока материал цел, оболочки держат их раздельно; когда через капсулу проходит трещина, оболочка лопается, содержимое выходит в узкую щель и там встречается со вторым компонентом.

Течь ему особенно некуда. Между двумя поверхностями трещины расстояние в десятки микрометров, и жидкость сама затягивает туда капиллярным давлением — тем же эффектом, из-за которого вода забирается вверх по тонкой трубке или масло расползается по зазору, куда его никто не приглашал. На Земле я чаще видел вторую разновидность этого явления и обычно не радовался.

Здесь радоваться было можно.

На прозрачной учебной кромке три капсулы раскрылись почти одновременно. Светлая смола выступила из одной, тёмная капля отвердителя — из соседней; они растеклись вдоль разрыва, встретились, и через несколько минут линия на экране начала светлеть. Реакция шла с выделением тепла, совсем небольшим, но датчик видел и его. Потом температура вернулась к исходной, а жидкая полоска между краями стала твёрдой.

Я снял пластинку с оптического столика и поставил в испытательную рамку.

До повреждения она выдерживала стандартный изгиб с большим запасом. Теперь стенд осторожно поднял нагрузку, остановился на контрольном значении, ещё немного прибавил. Трещина не раскрылась. Только белая полоска стала заметнее.

— Восемьдесят семь процентов исходной жёсткости, — сообщила Веста.

Я открыл снимок разреза. Внешне пластинка снова была целой, но прежнего материала на месте трещины не появилось. Между двумя сторонами лежала узкая прослойка затвердевшей смолы, без армирующих волокон и без новых капсул. Это и объясняло потерянные тринадцать процентов лучше любой надписи «самовосстанавливающийся».

Второй надрез я сделал почти по тому же месту.

На этот раз заранее было понятно, что должно произойти. Несколько капсул вокруг первого разрыва уже пусты; часть оставшихся окажется за пределами новой трещины, и ремонтной смеси в щель попадёт меньше. Я всё равно сидел перед экраном до конца. Одна капсула вскрылась сразу, ещё одна — с запозданием, отвердителя хватило только на часть длины. При изгибе белая линия разошлась раньше, чем в первом опыте.

В журнале рядом с прогнозом я поставил короткое «совпало». Двадцать четвёртый образец из предыдущей серии к этому времени уже обзавёлся несколькими потомками; после данных Хейра краевой состав у них удавалось держать заметно ровнее, и позднее пересечение на тепловом стенде почти исчезло. С пластинкой оставался ещё один стандартный опыт. Вместо трещины стенд предлагал скол кромки.

На цифровой модели красным подсветился прямоугольник шириной чуть больше миллиметра. Режущий модуль должен был удалить его целиком. При трещине обе половины детали остаются на месте, и ремонтной смеси достаточно соединить их обратно. Здесь одной половины будущего разрыва не будет вообще.

Я подтвердил списание образца.

Резец прошёл по двум сторонам, маленький серый кусок упал в приёмный лоток. На пластинке осталась выемка с ровным дном и почти вертикальными стенками. Несколько капсул по краям вскрылись от самого реза. Смола выступила блестящими точками, отвердитель — рядом; обе жидкости стекли вниз, смешались в нижнем углу и там же начали твердеть.

Через десять минут в выемке сидел неровный комок. Через двадцать он стал прочнее. На этом всё.

Стенд позволял наложить контур неповреждённой пластинки на нынешний. Светлая линия висела в пустоте, обозначая срезанный угол. Ремонтная смесь даже не пыталась к ней приблизиться: она затвердела там, куда могла физически дотечь.

Я увеличил количество капсул на цифровой копии. Наплыв вырос. Ещё увеличил — выемка почти заполнилась, зато исходная пластинка начала терять жёсткость: капсулы вытесняли несущий материал. Даже если не считать это проблемой, получался всё равно не угол, а более-менее подходящий по объёму кусок смолы.

Трещину система ремонтировала потому, что повреждение само оставляло ей форму будущего шва. Срезанный угол никакой формы не оставлял.

Я открыл справочный раздел про активные материалы и стал искать системы, которые умеют восстанавливать не только связь между сохранившимися частями, но и потерянную пространственную структуру. Попадались конструкции с резервными каналами, сетками подачи, локальными нагревателями, потом целые ремонтные комплексы: сканер определяет, что исчезло, внешний контроллер сравнивает повреждение с сохранённой моделью, исполнитель добавляет материал туда, где его не хватает. Работало это куда лучше моей пластинки, только собственно «самовосстановления» здесь оставалось немного. Форму помнила не деталь — форму помнил внешний чертёж.

Ниже в обзоре стояла ссылка на регенерацию живых тканей.

Я открыл её не сразу. К биологии у меня до сих пор было примерно такое же отношение, как когда-то к электронике: полезная область, в которой множество людей каким-то образом умудряются понимать то, что я предпочитаю не трогать без необходимости.

На заставке был обычный видеоряд с микроскопа. Сплошной слой клеток, уложенных так тесно, что границы между ними напоминали неправильную мозаику. По центру проходила светлая полоса — там клетки удалили, оставив голую подложку. Запись была ускоренной.

Я прочитал подпись ещё раз: «закрытие стандартного дефекта эпителиального монослоя».

Слово «эпителий» я, конечно, знал. Кожа, слизистые, внутренние поверхности органов. А вот «монослой» оказался буквально тем, чем звучал: один сплошной слой клеток толщиной в одну клетку. В учебной модели его выращивали на прозрачной мембране, чтобы отдельно видеть движение каждой клетки и отдельно проверять, выполняет ли весь слой свою работу как барьер.

Я запустил запись сначала.

В первые минуты ничего заметного не происходило. Потом несколько клеток у светлой полосы изменили форму. Одна вытянулась в сторону пустого места, соседняя стала шире, ещё у двух перекосились границы. Через некоторое время весь край начал медленно двигаться вперёд.

Я остановил видео.

Если из слоя убрали клетки, проще всего было предположить, что соседние начнут делиться, число клеток вырастет и потомки заполнят свободное место. Но на записи края уже ползли навстречу друг другу, а делений я почти не видел.

У ролика был счётчик. Я вывел рядом площадь пустой полосы и количество клеток в поле.

За первый час свободное место заметно уменьшилось. Клеток стало лишь немного больше.

Пришлось смотреть ещё раз, теперь с траекториями.

Клетки действительно ехали. Не плавали в среде и не отрывались по одной: передний ряд вытягивался в свободную область, за ним смещались соседи, а те — тянули следующие. Через несколько часов делений стало больше, но к этому времени края уже проделали значительную часть пути.

Я открыл пояснение к записи.

Первым новым словом была «поляризация».

Здесь поляризация означала, что у клетки появляется направление движения. Пока она сидит внутри сплошного слоя, выраженного «переда» у неё может не быть; возле свободного края одна сторона начинает работать иначе другой. К ране выдвигается широкий плоский выступ, внутренняя структура перестраивается под движение, новые контакты с основанием собираются прежде всего впереди, старые разбираются сзади. Перед и зад возникали не только геометрически — клетка по-разному организовывала эти две стороны.

Широкий передний выступ назывался ламеллиподией.

На схеме он выглядел как тонкая пластинка цитоплазмы, растянутая по поверхности перед клеткой. Под передней мембраной быстро перестраивалась сеть актиновых нитей; по мере её сборки мембрана выдвигалась вперёд. Одного толчка, правда, было мало: если выпустить руку в воздух и не ухватиться ни за что, тело за ней не поедет.