Я умер во вторник вечером, за кухонным столом.

Ничего подходящего для последнего вечера в моей жизни в нём не было. На столе стояла сковорода с остывшей картошкой, рядом — кружка с чаем, который я уже два раза подогревал и всё равно забывал пить. Ноутбук я притащил на кухню только потому, что в комнате было душно. На экране висела рабочая таблица. Я обещал себе закрыть её ещё в семь.

Было без четверти десять.

Я ткнул вилкой в край котлеты, посмотрел на одну строку в таблице и подумал, что Пашка опять округлил коэффициент вверх — так расчётный расход лучше сходился с фактическим. Не катастрофа. Утром надо будет спросить, откуда он взял коэффициент. Если из старого расчёта, пересчитать. Если из головы — заставить пересчитать его.

Телефон коротко дрогнул у локтя.

Мама прислала фотографию банки с огурцами и подпись: «Эти нормальные. Те не бери».

Я усмехнулся, написал «понял» и не отправил. Решил сначала доесть.

Вилка выпала из правой руки.

Вилка ударилась о тарелку, соскользнула на стол и оставила тонкую масляную полоску возле ноутбука. Я сжал пальцы правой руки. Не получилось.

Попытался поднять руку.

Рука не поднялась.

Так.

Я отодвинул стул левой ногой, хотел встать и сразу понял, что с ногой тоже что-то не то. Не боль. Хуже. Она была моей, я это знал, но команда до неё как будто не дошла.

Инсульт.

Мысль появилась неуместно спокойно. Я успел даже этому удивиться.

Телефон лежал в двадцати сантиметрах.

Я потянулся к нему левой рукой. Стол поехал куда-то вбок. Или я поехал. Край столешницы ударил в плечо. В голове резко стало тесно, будто кто-то изнутри вбил между костями горячий клин.

До телефона я не достал.

Потом не стало ни стола, ни кухни, ни боли.

Сознание вернулось без света.

Сначала я решил, что не умер.

Вариант был настолько очевидный, что я ухватился за него сразу: больница, реанимация, кома, какая-нибудь глубокая седация. Глаза не открываются, тело отключено, мозг собирается по кускам. Я слышал истории, как люди потом вспоминали голоса врачей. Вполне могло быть что-то такое.

Я попробовал открыть глаза.

Ничего.

Попробовал пошевелить пальцами.

Что-то дёрнулось. Не там, где я ждал. Слишком близко, слишком слабо, и я даже не был уверен, что это сделал я.

Вокруг было тепло. Не комнатное тепло — плотное, одинаковое со всех сторон. На тело постоянно что-то давило, но не больно. Звуки приходили глухими толчками. Один повторялся всё время: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Не мой пульс. Слишком далеко и слишком огромно.

Я начал считать.

Сбился на двадцати семи.

Начал снова.

Сбился раньше.

Сон навалился внезапно, без нормального перехода. Я ещё пытался удержать число, потом числа не стало.

Следующее пробуждение могло наступить через минуту. Через сутки. Через неделю. Понятия не имею.

Я снова проверил руки. Потом ноги. По крайней мере, то, что считал руками и ногами. Движения получались беспорядочными, слабенькими. Пространства вокруг почти не было. Я упирался во что-то мягкое, скользкое, живое. Иногда весь мир медленно переворачивался, и меня тащило вместе с ним.

Больница становилась плохой версией.

Аппарат жизнеобеспечения? Можно было придумать. Ванна с жидкостью? Уже хуже. Полная сенсорная изоляция, паралич, искусственная вентиляция — я перебирал объяснения, а потом сам же в них лез с отвёрткой.

Если вентиляция, где дыхание?

Я попробовал вдохнуть глубже.

Ничего не получилось. Не потому, что не хватало воздуха. Само действие как будто не существовало. Грудь не слушалась или ещё не умела делать то, чего я от неё требовал.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Собственное сердце я всё равно толком не отличал от того большого ритма за стенкой. Появилось животное желание вырваться, и тело ответило на него несколькими жалкими судорогами.

Места больше не стало.

Я устал почти сразу.

— Да что за хрень, — сказал я.

Конечно, не сказал. Я услышал фразу только у себя в голове.

Потом снова уснул.

Так продолжалось долго. Я пытался оценивать время по пробуждениям, потом бросил. Сон не приходил по расписанию и не оставлял после себя нормального ощущения прошедших часов. Иногда снаружи было шумнее. Иногда тот огромный пульс ускорялся. Доносились низкие раскаты голосов — не слова, даже не речь, скорее ритм и вибрация. Один голос встречался чаще других.

Я не мог разобрать ни звука.

В какой-то момент я перестал ждать врачей.

Не в один конкретный день. Просто однажды поймал себя на том, что уже несколько пробуждений подряд не представлял потолок реанимации и трубку в горле.

Оставалась версия, от которой я каждый раз старался уйти к чему-нибудь менее идиотскому.

Маленькое тело.

Нет дыхания.

Чужой пульс рядом.

Теснота, жидкость, движения большого тела вокруг.

Я знал, как это выглядит на картинках. Все знают. Не надо быть врачом.

— Нет, — подумал я.

Через какое-то время повторил:

— Нет. Ну нет же.

Я повторил это ещё несколько раз, уже без особой надежды, что от повторения появится другая версия.

Я стал проверять память.

Мне просто нужно было за что-то держаться, а кроме головы у меня ничего не осталось.

Артём Ковалёв. Тридцать восемь лет. Инженер-технолог. Теплообменники. Дальний Восток. Отец умер, когда мне было двадцать шесть. Мама жива. Лена — шесть лет вместе, полтора года как разошлись. На работе с утра проверить Пашкин коэффициент.

Последний пункт был уже бессмысленным, но я всё равно повторял его дольше остальных.

Иногда между этими словами всплывала кухня: стол, ноутбук, остывшая картошка.

Потом становилось тесно, сонно или просто неудобно, и мысль распадалась.

Рождение я помню хуже, чем смерть.

Смерть заняла несколько секунд и оставила чистый след. Рождение тянулось, давило, останавливалось, начиналось снова. Пространство, которого и так почти не было, вдруг стало сжиматься со всех сторон. Меня толкало туда, куда я не собирался. Тело работало само. Иногда казалось, что меня сейчас просто раздавит, потом давление отпускало, и я успевал провалиться в мутную полудрёму.

Я ничего не мог сделать, потому что от меня ничего не зависело.

Это бесило больше всего.

Потом мир кончился ещё раз.

Холод.

Свет — даже через закрытые веки такой яркий, что я попытался отвернуться.

Воздух ворвался в грудь, ободрал её изнутри, тело выгнулось и закричало.

Я не собирался кричать.

Крик вышел сам, длинный, сиплый, унизительно высокий.

Кто-то быстро говорил рядом. Слова были чужими. Совсем. Не английский, не что-то европейское, не набор терминов, который можно ухватить по корням. Я слышал интонацию, но смысл не цеплялся ни за что.

Меня вытерли, завернули, прижали к тёплой коже.

Женщина.

Я ещё не знал, что её зовут Иса.

Её сердце я узнал сразу.

Никакой мистики: тот самый ритм месяцами — если это были месяцы — бил через весь мой прежний мир.

От узнавания стало странно. Почти спокойно, потом сразу нет.

Она говорила. Я не понимал. В голосе была усталость, и ещё она несколько раз повторила один короткий набор звуков.

Ка-эл.

Каэл.

Каэл.

Тогда я не понял, что это моё имя.

Я вообще мало что понимал в следующие дни.

Первые ночи я всё ещё ждал, что проснусь по-настоящему. Не то чтобы верил в это. Скорее мозг продолжал делать привычную вещь: если текущая версия не нравится, ищи следующую. Может, всё это галлюцинация после кровоизлияния. Может, я лежу в реанимации и собираю из обрывков звука какой-то особенно убедительный бред. Может, завтра открою глаза и увижу белый потолок, а медсестра скажет не дёргаться.