Через пару минут выяснилось, что начал слишком просто. Изотопная неоднородность была только одним механизмом рассеяния; даже если её влияние ослабевало, оставались другие, а их вклад менялся с температурой. Пришлось вернуться к графикам температурной зависимости, сравнить участки и один раз пересчитать всё заново после того, как взял не тот температурный диапазон.

В конце записал диапазон.

— Показывай.

Веста вернула экспериментальные данные. Реальное значение оказалось у самой границы записанного диапазона. Попал я неважно, но направление изменения и примерный интервал уже не взял с потолка.

На цифру смотрел дольше, чем она заслуживала. Потом попытался вспомнить, знал ли это Артём. Не забыл ли? Не встречал ли где-нибудь в институте?

Нет.

Я не знал.

Эту мысль пришлось проверить почти так же тщательно, как расчёт. О теплопроводности я знал больше, чем большинство людей, с которыми учился, и двенадцать лет зарабатывал на ней деньги. Мог по расходу и температурам заметить, что теплообменник начал зарастать раньше, чем это становилось очевидно из обычного осмотра. Мог объяснить молодому технологу, почему красивый расчёт не переживёт грязный цех.

Но вот этого я не знал. Утром — точно не знал. Теперь знал.

Снова открыл третий образец и начал разбираться, почему промахнулся к нижней границе.

После этого стало хуже.

До сих пор я хотя бы мог обманывать себя, что прохожу программу ради серой пластины.

Теперь мне стало интересно без неё.

Почему один дефект сильнее влияет на перенос при одной температуре и почти исчезает на фоне другого механизма при другой? Почему в одном кристалле теплопроводность растёт при охлаждении, а потом снова начинает падать? Когда классического описания ещё достаточно, а где без квантовой модели уже ничего не собрать?

Вопросы размножались быстрее ответов. Веста не уставала, и в этом было опасное преимущество: человек на двадцатом «почему» начинает смотреть на тебя с ненавистью, учебник вообще не отвечает, если вопрос возник не там, где его предусмотрел автор, а преподаватель может сказать «это позже» и иногда будет совершенно прав.

Веста просто продолжала, хотя не всегда так, как мне хотелось.

Однажды я спросил, почему в конкретной модели времени жизни колебательного состояния хватает для расчёта теплопроводности, если само состояние не похоже на маленькую частицу, летящую между столкновениями. Первый ответ понял только наполовину. Переформулировал — не помогло. На третьей попытке Веста остановилась на самой формулировке.

— В первой части вопроса перенос описан как распространение колебания. Во второй — как движение отдельного объекта. Для этой модели они не равнозначны.

— Покажи.

Она выделила мои собственные слова. И тут дошло: удобную картинку я сам незаметно превратил в буквальную физику. Полвечера ушло не на новый материал, а на исправление одной ошибки в голове.

Это тоже начало мне нравиться.

Число двести шестнадцать появилось в пятницу. Ничего особенного в тот день не произошло.

Утром я занимался математикой, потом ушёл в центр и полтора часа разбирался с задачами по строению кристалла. После обеда мы с Тофом и Нел таскали доски для его очередной конструкции, к физике твёрдого тела отношения не имевшей. Вернувшись домой, я снова открыл учебный блок.

За ужином Даррен рассказывал Исе про привод на зерновом сепараторе. Слушал я не очень внимательно: в голове всё ещё крутился один график.

— Веста, если уменьшить—

Иса подняла ладонь, не отрывая взгляда от тарелки. Я замолчал.

— Подожди хотя бы пока я жую.

— Я не тебе.

— Я знаю.

Даррен усмехнулся, но в разговор не полез. Иса проглотила, положила ложку и посмотрела куда-то над моим плечом.

— Веста, сколько вопросов Каэл задал тебе сегодня?

Сначала решил, что она шутит.

— С начала суток — двести шестнадцать, — ответила Веста.

Даррен перестал резать хлеб. Иса моргнула.

— Сколько?

Веста повторила число. Быстро прикинул день — не сходилось.

— Ты считаешь уточнения отдельно?

— Если запрос требует отдельного ответа — да.

— А если я прошу вернуть страницу?

— Нет.

— Если спрашиваю значение символа?

— Да.

Иса снова взяла ложку.

— Не продолжай. Я уже поняла.

Даррен покачал головой, снова взял хлеб и вернулся к рассказу про сепаратор. Иса — к ужину. Через минуту разговор уже шёл о том, когда завтра привезут муку.

До того дня мне ни разу не приходило в голову считать, сколько раз за сутки я начинаю фразу с «Веста».

К середине зимы карта на стене стала бесполезной — не потому, что я всё выучил. Наоборот. Она разрослась так, что связи перестали помещаться на одном экране. Некоторые ветви уже можно было убрать, но почти каждый раз рядом успевало появиться что-нибудь новое.

В конце концов я сохранил карту в архив и оставил перед собой только ближайший кусок. Так оказалось полезнее: разбирал одну область, потом соседнюю; если для следующего шага требовалось отступить назад — отступал, а если промежуточного понимания пока хватало, шёл дальше и оставлял пометку вернуться.

Через несколько месяцев снова открыл запись с серой пластиной. На экране шёл тот же опыт: нагрев, переключение управляющего состояния, поворот направления эффективного переноса.

Как именно это происходило, я всё ещё не понимал. Но сам вопрос выглядел иначе. Раньше у меня было три привычные инженерные версии и пустота за ними; теперь вариантов стало слишком много: изменение спектра колебаний, перестройка доступных состояний, управляемая анизотропия, связь нескольких механизмов сразу — или что-то, чего в пройденных разделах вообще ещё не было.

Доказывать любой из вариантов было пока нечем, поэтому запись я закрыл и открыл другой файл — данные по обычному кристаллу, с которым возился последние два дня. Там как раз была версия, которую можно было проверить.

В этот момент в окно постучали — один раз, потом ещё два. Я повернул голову. За стеклом показалась макушка Тофа; через секунду он подпрыгнул выше и махнул рукой.

Расчёт пришлось сохранить.

— Веста, оставь всё как есть.

— Состояние рабочей области сохранено.

Пока она договаривала, я уже натягивал ботинки.

Двадцать третья пластинка вышла из синтезатора тёплой.

Я подхватил кассету обеими руками, снял с неё пластинку и положил на низкую стойку возле окна. Почти невесомый гладкий серый прямоугольник, две чёрные точки на торце — ничего такого, ради чего стоило бы сидеть в учебном центре с самого утра. За стеной кто-то возился с учебным приводом; время от времени оттуда доносился короткий металлический стук, и каждый раз стол едва заметно отзывался под ладонями. Сена проходила мимо дважды. Во второй раз заглянула в комнату, увидела меня на табурете и спросила только, не занял ли я большой сканер. Он пока был свободен.

Двадцать второй образец лежал рядом. Одна точка вместо двух, иначе я бы их перепутал: основа одинаковая, размер одинаковый, цвет одинаковый. В двадцать втором внутренняя текстура шла почти вдоль длинной стороны пластинки. В двадцать третьем я развернул её примерно на тридцать градусов. На экране различие выглядело убедительнее, чем в руках: сотни вытянутых зёрен, все с небольшим разбросом, но в среднем направленные туда, куда я их задал.

Температура опускалась медленно. Я успел проверить крепление датчиков и ещё раз открыть проект. Левый контакт должен был греть, правый — отводить тепло; две точки измерения стояли у холодной кромки, одна чуть выше оси, другая ниже. На двадцать втором разница между ними должна была оставаться небольшой. На двадцать третьем поток должен был сместиться к верхней части холодной кромки, поэтому верхняя точка должна была начать прогреваться раньше нижней.