На контрольной пластинке верхний датчик перед запуском показывал лишние две десятых. Я снял его, протёр площадку и поставил обратно. Разница почти ушла. Только после этого включил нагрев.

Красная область на карте медленно вытянулась от левого края к правому. Карта была красивее цифр и поэтому отвлекала; я убрал её на второй экран. Контрольный образец сделал ровно то, что делал вчера: верх и низ возле охлаждаемой кромки шли почти вместе. Я дождался устойчивого режима, сохранил запись и снял пластинку щипцами.

К этому времени двадцать третья уже остыла.

Я поставил её в раму, сверил две точки на торце и, уже закрыв прижим, всё равно открыл его обратно. Посмотрел ещё раз. Две точки были с нужной стороны.

На Земле я однажды наблюдал, как трое взрослых инженеров минут десять спорили над двумя одинаковыми уплотнениями, пока не выяснилось, что никто не помнит, какое сняли с аварийного узла. Закончилось всё повторной разборкой. С тех пор маркировка казалась мне одной из тех скучных вещей, которые становятся смешными только до первой собственной ошибки.

Я снова закрыл прижим.

Первые секунды обе строки росли почти одинаково, затем верхняя начала уходить вперёд — сначала на сотые, потом заметнее. Я придвинулся к экрану. Поворот текстуры давал именно тот ранний перекос, который я рассчитывал увидеть, и ещё через несколько обновлений разница стала устойчивой.

На двадцатой секунде нижняя строка прибавила быстрее.

Я сначала решил, что верхняя просто вышла на более пологий участок. Но нижняя продолжала догонять. Разрыв сократился, исчез, а затем знак поменялся: теперь нижняя точка была теплее.

Я досмотрел до плато. Никакого скачка, провала сигнала или очевидного срыва контакта не было; только нижний датчик к концу упорно оказывался выше верхнего, хотя в моей простой модели этого взяться было неоткуда.

Повтор дал почти ту же картину.

На третьем запуске я поменял датчики местами, не трогая точки измерения. Странность осталась привязана к пластинке: сначала вперёд уходила верхняя точка, потом её догоняла нижняя, хотя приборы теперь стояли наоборот.

После этого пришлось переставлять уже сам опыт. Нагрев ушёл вправо, охлаждение — влево; датчики я перенёс к новой холодной кромке и долго выравнивал их по координатам. Табурет мешал подойти сбоку, я оттолкнул его ногой, тот проехал дальше, чем ожидалось, и стукнулся о шкаф. Из соседней комнаты кто-то крикнул, всё ли у меня цело. Я ответил, что да, и снова проверил расстояние до кромки.

Если моя первая модель была верна хотя бы в этой части, ранний перекос должен был сменить знак вместе с направлением градиента.

Он сменил.

Теперь первой прогревалась нижняя точка.

Я успел обрадоваться ровно настолько, чтобы следующие полминуты стали неприятнее. Позднее пересечение появилось опять. Не на том же месте и не с той же величиной, но оно осталось. Раннее поведение послушно перевернулось вместе с опытом; позднее не захотело стать его зеркалом.

Я остановил нагрев, снял пластинку и понёс к сканеру.

У нашего учебного блока разрешения хватало, чтобы увидеть общую текстуру и крупные неоднородности. На Земле возможность после завтрака заглянуть внутрь собственного образца с точностью в несколько микрометров показалась бы мне роскошью. Здесь через пару лет я уже был недоволен тем, что нескольких микрометров мало.

Объём собирался на экране слоями. Я наложил проектную ориентацию на измеренную и сначала не увидел ничего особенного: в центре они почти совпадали. У краёв линии начинали расходиться. Чем ближе к верхней и нижней стороне, тем заметнее структура уходила от заданного направления.

— Веста, сравнение по областям.

На экране появились три зоны и значения отклонения. В центре оно укладывалось в обычный разброс, у верхнего и нижнего края росло почти до десяти градусов.

Крупных пор, способных дать такой эффект, сканер не показывал. Внешняя геометрия не поплыла, заметной неоднородности плотности тоже не было. Я увеличил край до зернистого серого пятна, за которым уже не было достоверных деталей.

— Чем здесь можно посмотреть сами зёрна и границы?

Веста вывела доступные методы местного центра. Два мне были знакомы, один я встречал в материалах Сены, остальные пришлось открывать по очереди. Через несколько минут стало понятно, что проблема не в названии метода: нужного оборудования в Тихой Гряде просто не было.

Я уточнил, что именно хочу увидеть — ориентацию отдельных зёрен, состояние границ и локальный состав в той области, где проект начинал расходиться с образцом.

— В Тихой Гряде подходящего оборудования нет. Нужные методы доступны в региональном материаловедческом комплексе Хейра. Физические образцы без приоритета обрабатываются через девять — четырнадцать суток.

Девять суток для серой пластинки, которую можно было изготовить заново за ночь, звучали нелепо.

Я открыл журнал синтеза. В нём уже лежало почти всё: проект, температурный профиль, давление, скорость изменения режима, контрольные значения по стадиям.

— Они могут воспроизвести образец по этому журналу?

— В пределах совместимости установок. Для стандартных учебных составов удалённое воспроизведение входит в образовательную квоту.

Я перечитал последнюю строку на экране. На Земле между такой пластинкой и оборудованием классом выше стояли бы лаборатория, люди, очередь и обычно ещё человек, который знает человека. Здесь восьмилетнему ребёнку на фронтире достаточно было передать цифровой процесс в другой город, если местная установка уже не видела нужного масштаба. За последние два года подобные вещи не перестали меня поражать; я только научился не замирать над каждой такой.

В запрос добавил сравнение проектной и реальной текстуры, состояние границ и карту локального состава. Веста предложила готовое заключение, расширенный набор или исходные измерения. Я выбрал исходные.

— В исходный пакет войдут измерения по методам, которых нет в твоём текущем учебном профиле.

— Пусть входят.

— Добавляю.

После отправки на экране осталась строка с принятым заданием и расчётным началом синтеза через несколько часов.

Я вернул двадцать третий образец на испытательный стол: до ответа из Хейра с ним ещё можно было поработать.

К полудню на столе лежали четыре записи одного и того же образца при разных режимах нагрева. Я собирался сделать две.

На слабом режиме позднее пересечение отодвигалось почти к самому плато. На более горячем нижняя точка догоняла верхнюю гораздо раньше. Это уже было не похоже на случайную особенность одного запуска: что-то в материале меняло вклад с температурой.

Я открыл справочные зависимости для исходной керамики и некоторое время ругался на обозначения. В учебных материалах одно и то же направление можно было описать через ось текстуры, локальную систему координат или индексы кристаллической решётки; все три варианта были правильными и все три прекрасно мешали друг другу, если переключаться между источниками слишком быстро.

Кривые теплопроводности наконец легли рядом. С температурой они действительно сближались — не настолько, чтобы одной этой зависимостью получить мой разворот, но достаточно, чтобы простая постоянная анизотропия уже выглядела подозрительно.

Я добавил в расчёт три области — центр и два края — и подставил туда ориентации, которые действительно показывал сканер. На среднем режиме расчёт сразу приблизился к эксперименту. Стоило чуть сдвинуть температурную зависимость одного края, затем другого, и линия стала ещё лучше.

Палец уже лежал над следующим параметром, когда я посмотрел на список значений слева. Четыре из них никто не измерял: я просто двигал их внутри правдоподобного диапазона и радовался, что график становился красивее.

На Земле таким способом можно было объяснить почти всё, если заказчик достаточно устал, а график достаточно цветной.

Последние изменения я откатил и отдельно пометил оценочные параметры. Совпадение стало хуже, но теперь было видно, какая его часть действительно следовала из измерений.